— Не знаю, — ответила мама. Она повернулась ко мне. — Андрюс дал мне тот замечательный хлеб, что мы ели вместе с юшкой. Это такая смелость — он рисковал ради нас.
— О, он смелый, не так ли?
— Ты что хочешь этим сказать? — не понял Йонас. — Конечно, он смелый. Он нам еду приносит почти каждый день.
— У него такой вид, будто он хорошо ест, правда? По-моему, он даже набрал в весе, — заметила я.
— Вот и порадуйся за него, — сказала мама. — Нужно радоваться, что не все так бедствуют, как мы.
— Ага, хорошо, что энкавэдэшники не голодные. А то бы у них не было сил живыми нас в землю закапывать, — сказала я.
— Что? — спросил Йонас.
Улюшка закричала, чтобы мы помалкивали.
— Тише, Лина. Давай помолимся и поблагодарим за эту прекрасную еду. И за папу помолимся.
В ту ночь мы спали. А следующим утром офицер Крецкий сказал маме, что нам нужно присоединиться к другим женщинам на свекольном поле. Я была поражена. Мы, склонившись, пололи тяпками без черенков долгие зелёные ряды сахарных свёкл.
Госпожа Грибас напутствовала нас касаемо скорости работы. Она рассказывала, что в первый день кто-то опёрся на черенок тяпки, чтобы вытереть пот со лба. Тогда советские заставили их отпилить черенки. Я поняла, насколько тяжело было госпоже Грибас воровать для нас свеклу. За нами следила вооружённая охрана. Хоть и казалось, что они больше курили и травили анекдоты, но незаметно спрятать свеклу в бельё оказалось непросто. Она торчала, как ещё одна конечность.
В тот вечер я отказалась нести еду господину Сталасу. Сказала маме, что мне плохо и я не могу пойти. Мне не хотелось видеть Андрюса. Он предатель. Отъедается на советских продуктах, ест из руки, что душит нас изо дня в день.
— Я понесу еду господину Сталасу, — через несколько дней вызвался Йонас.
— Лина, сходи с ним, — велела мама. — Я не хочу отпускать его одного.
Я пошла с братом к дому Лысого. Рядом нас ждал Андрюс.
— Привет, — поздоровался он.
Я не обратила на него внимания, оставила Йонаса во дворе и пошла в дом отдать свеклу господину Сталасу. Он стоял на ногах.
— Вот ты где. Ну и где тебя носило? — спросил он, прислонившись к стене. Я увидела на его соломенной постели мамино пальто.
— Разочарованы, что я всё ещё жива? — поинтересовалась я, отдавая ему свеклу.
— Просто настроение плохое, — сказал он.
— А что, только вам одному можно злиться? Мне это всё уже осточертело. Я устала от этих энкавэдэшников, которые всё время над нами издеваются.
— О-ё-ёй! Да им всё равно, подпишем мы или нет, — сказал Лысый. — Ты что, правда считаешь, что им от нас нужно какое-то разрешение, подписи, чтобы делать с нами вот это? Сталину нужно сломать нас. Или ты не понимаешь? Он знает, если мы подпишем какие-то дурацкие бумажки, то мы сдались. То он нас сломал.
— А вы откуда знаете? — спросила я.
Лысый только отмахнулся.
— Тебе злость не идёт, — заметил он. — А теперь ступай.
Я вышла из дома.
— Идём, Йонас.
— Подожди, — прошептал брат мне на ухо. — Андрюс нам колбасы принёс.
Я скрестила руки на груди.
— По-моему, у неё аллергия на доброту, — сказал Андрюс.
— Нет, не на доброту. А где ты взял колбасу? — спросила я.
Андрюс посмотрел на меня.
— Йонас, оставишь нас на минутку? — попросил он.
— Нет, не оставит. Мама не хочет, чтобы мой брат ходил один. Только поэтому я и пошла с ним, — сказала я.
— Да ничего страшного, — произнёс Йонас и отошёл.
— Так вот чем ты сейчас питаешься? — спросила я. — Советской колбасой?!
— Когда могу достать, — ответил Андрюс.
Он вытащил сигарету и закурил. Андрюс казался крепче, руки у него стали ещё более мускулистыми. Он затянулся и выпустил дым вверх.
— Ещё и сигареты, — отметила я. — Ты спишь в хорошей кровати в том советском здании?
— Ты не представляешь… — начал он.
— Не представляю? Ну, выглядишь ты сытым и не измученным. Тебя посреди ночи не гнали в колхозное управление и не осуждали на двадцать пять лет. Ты им все наши разговоры пересказываешь?
— Ты считаешь, что я стукач?
— Комаров предлагал маме всё ему пересказывать. Она отказалась.
— Ты не знаешь, о чём говоришь, — краснея, сказал Андрюс.
— Не знаю?
— Нет, не знаешь и не представляешь.
— Что-то я не видела, чтобы твоя мать возилась в земле…
— Нет, — сказал Андрюс, его лицо было почти вплотную к моему. — Знаешь почему?
На его виске запульсировал сосуд. Я почувствовала его дыхание на моём лбу.
— Да, потому что…
— Потому что они угрожали убить меня, если она не будет с ними спать! И если она им надоест, они тоже меня убьют! Как бы ты себя чувствовала, Лина, если бы твоя мама стала гулящей, чтобы спасти тебе жизнь?!
Я так и разинула рот.
Слова сами выскакивали из Андрюса:
— А что бы мой отец почувствовал, узнав об этом? А мать что чувствует в постели с теми, кто убил её мужа? Нет, возможно, твоя мать может для них и не переводить, а ты представляешь, что было бы, если бы они приставили нож к горлу твоего брата?
— Андрюс, я…
