— Восемь штук. Папе остался только девятый. А такого не было. — Он заметил, что у отца помрачнели глаза, и сразу вспомнил: «Его нельзя выбивать из колеи, мы должны быть с ним добрыми, умными». — Но, вообще-то, ты еще напишешь, вполне возможное дело. Да что там, наверняка напишешь.
— Не стойте же без толку! — Кати уже застлала постели и теперь ласково поглаживала локоть матери. — Одевайтесь, покуда кофе будет готов… а к тому времени…
— Кати, — проговорила мать с беспомощным видом, — она уже здесь.
Кати поморщилась. Короткие волосы заправила за уши. Ее личико сразу стало жестким и упрямым.
— Со мной она связываться не посмеет… — И Кати сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в воду.
— Ну, не чудо ли? — спросила Ирма. — Кто бы поверил, что ей всего одиннадцать лет?
Она встала, вернулась в свою комнату, с трудом подтянула вверх жалюзи. Потом достала кошелек, высыпала его содержимое на стол, накрыла ладонью, и тут глаза ее остановились на формуле недающегося химического соединения. Ирма села, левой рукой отодвинула в сторону форинты, а правой уже что-то писала.
— Так ты не веришь в гротеск? — Балаж пошарил в карманах, ища сигарету; наконец Генрих предложил ему свои. — Но на кого же тогда и опереться, как не на молодежь? Я, разумеется, допускаю, что отдельные консерваторы… но чтобы ты, именно ты, в твои семнадцать лет…
— Сегодня у нас практические занятия, папа. Мне еще надо китель приготовить. И пять задач по математике! Обсудим-ка с тобой это вечером. В гротеск-то я, конечно, верю. Еще бы! Но вопрос не такой простой.
— Вечно у тебя нет времени. — Шлепанцы Балажа подплясывали на полу.
— Что поделаешь… Гимназия, сам понимаешь. Раз уж я ввязался в это дело, так хоть аттестата с отличием добиться должен.
— У тебя во всем крайности. Чувство ответственности — прекрасно, прекрасно. Но ты посмотри на меня. Выплыл я так, середнячком, и все-таки… — Он изящным жестом описал в воздухе дугу.
Генрих, став к нему спиной, перебирал свои линейки. Когда он вновь обернулся к отцу, его голос звучал вполне естественно.
— Что ж. Ты гений. Но не все же — гении.
— Не будем впадать в крайности. — Балаж крякнул. — Не люблю крайностей и в характерах тоже. Я талантлив, допустим. Есть у меня дар к обобщению… Угадай, с кем я ужинал?
— С кем, папа? — Сын терпеливо листал учебник.
— С Керещени… вот этот дело знает… Уж если он поддержит!… Авторитетная фигура! Будущее за монодрамой. Теперь, когда руки у меня развязаны, я быстро войду в форму, вот увидишь.
— Но полставки все-таки не бросай, — сказал Генрих. — Я серьезно, слышишь, папа!
Кати внесла на подносе дымящийся кофе, бутерброды с плавленым сырком. Генрих помогал ей, освобождая на столе место.
— А как с обедом? Что будет на обед?
Кати уныло покивала головой.
— Морковный суп. И галеты в сметанном соусе. — Она подошла к отцу вплотную, и он перестал маятником сновать по комнате. — Пей, пока не остыл.
В комнату матери она сперва только просунула голову, потом вошла.
— Ох, — сказала она сердито, — а я денег жду. Ноги-то у тебя прямо ледышки!
Схватив концы ее пояса, она повела мать завтракать. Ирма послушно следовала за ней, хотя и оглядывалась на письменный стол.
— Идем, идем. Никуда он не убежит.
— Собственно говоря, две логические точки…
— Ладно, ладно, две логические точки… Кофе остынет, а у тебя потом опять желудок расстроится.
Ирма обняла дочку сзади, почти прижалась к маленькому ее телу, глубоко вдохнула легкий песчаный запах детской кожи.
Ирма чинно держала чашечку кофе, склонив голову набок, отпивала глоток за глотком и сосредоточенно всматривалась в рисунок блюдечка. Кати крутанула тарелку. Мать вздрогнула, но сразу же заулыбалась.
— Деньги, — быстро проговорила она, — я ведь не забыла.
Ее муж, в трагической позе Гамлета, выпил свою чашку залпом, словно яд. Он обрезал хлебную корку, сделал из мякиша «солдатиков» и опять, словно маятник, заходил по комнате; каждый раз, оказавшись у стола, он отправлял очередного «солдатика» в рот.
— Не накроши! — сказала Кати. — Тетя Хермелина рассердится.
— Хермина[16], — поправил сестренку Генрих. — Супруга доктора Альфонса Собослаи.
— Мама, ты уж решись! Ей что-то нужно. Ступай к ней, — Кати ободряюще похлопала мать по спине, — покуда она сама не пожаловала.
— Драму всегда оттесняли на задний план. — Балаж в неловкой позе присел на краешек дивана-кровати и листал хрестоматию по литературе для третьего класса. — Отрывки, кусочки… Но откуда? Я спрашиваю: откуда? Выходит, до концепции нам и дела нет?
— Не знаю, право, — медленно говорила Ирма, — ясно ли я вчера излагала… понятен ли был ход моих рассуждений. Ведь когда на подобную тему, вот так, в самой общей форме, говорится по радио, надо, чтобы материал был доступен… Хотя бы десять человек из ста что-то поняли…
Генрих выправил свой циркуль. Довольный, вложил его в бархатный футляр.
— Ты прекрасно построила выступление. И научный характер не был утерян, и форма при этом вполне доступная…
