Лисбет пошла к калитке. Остановилась там, оглянулась. Тут я увидел, до какой степени она потрепанная. Казалось, ей надо было отойти подальше, чтобы я как следует разглядел, что она потрепанная. Как сказала мама, она поблекла, подурнела. И не из-за скобок. Скобки лишь подчеркнули неприятные черты. Бросили ребячливый свет на испорченное лицо. Все одиночество в ней стояло на часах.
– У меня вечеринка в воскресенье. Придешь?
– Собственно, у меня другая встреча.
– Будь добр, приходи. Ради Хайди.
– В воскресенье они прилунятся.
– Потому и вечеринка, ясно?
– Посмотрим.
– Вот и хорошо. Только Ивера не приводи. Мы не хотим заразиться.
– Чем?
– Барачной болезнью. И у нас есть телевизор. Значит, придешь?
– Может быть.
Лисбет засмеялась и скобками послала мне воздушный поцелуй.
– Кстати, каждый разговор с тобой вдохновляет, Крис!
Я отвез велик к крыльцу, поставил там. Но не знал, куда припарковать себя самого. Не находил свободных мест. Хайди вправду ждала, что я приду? Или это выдумка Лисбет, к которой никто больше не приходил на день рождения? Я тонул в сомнениях. Выбор был слишком велик. Чем больше выбор, тем труднее на чем-нибудь остановиться. Сомнений не вызывало только одно: мне надо писать. Однако мир все время мне препятствовал. Люди так и норовили совать палки в колеса. И я опять жутко разозлился. Мне бы надо быть счастливым. Но счастье не самая сильная моя сторона. Личный мой рекорд – двадцать секунд счастья. Чуть ли не короче двух шестидесятиметровок. Этот рекорд я установил, когда написал первое настоящее стихотворение, то самое, про часы на Драмменсвейен, которое не позволил напечатать в «Женщинах и нарядах». Подумав хорошенько и подсчитав, я решил, что, пожалуй, счастье от известия, что они хотели его напечатать, длилось дольше, а ведь должно бы быть наоборот? Пожалуй, мое первое стихотворение останется последним. А что сталось с той свободой, которая захлестнула меня на пути сюда, на носу «Принца»? Она улетучилась. Даже записочки не оставила. Впредь мне надо держаться вдали от мира. Я ушел за дом и долго разговаривал сам с собой. Мама стояла на балконе.
– Значит, это Лисбет брала твой велосипед? – спросила она.
– Да. Почти.
– Почти?
– Да. Почти.
Мама козырьком приставила руку к глазам, чтобы лучше меня видеть.
– О чем же вы говорили?
– Ни о чем.
– Так долго и ни о чем?
– Тебя это не касается.
Мама опустила руку:
– Я не хотела тебя обидеть. Я только пытаюсь…
Она не договорила, так как я перебил ее:
– Пытаешься что?
– Понять тебя, Крис. Вот и все.
Теперь уже я заслонил глаза, не затем, чтобы лучше видеть, а чтобы спрятаться.
– Мы говорили о зубных скобках. Ей надели скобки. Вот и все.
– А я и не заметила.
– Я тоже. У нее вечеринка в воскресенье.
– В воскресенье? Когда они прилунятся?
–
– Ее родители будут дома?
– Не знаю.
Мама на миг отвернулась, и по ее телу пробежала дрожь, трепет, точь-в-точь такой я увижу много лет спустя на кухне квартиры, где прошло мое детство, будто время и расстояние, мой собственный возраст, опередили меня.
– Я думала, мы вместе послушаем репортаж, – наконец сказала она.
– У них там телевизор.
Я принес жестянку. Путаница не проблема. Мне леска не нужна. Я отрезал блесну, отломал крючок, и вот оно уже на ладони – украшение, которое я драил и гнул весь остаток вечера, вот так все этим летом становилось совсем другим, не тем, чем было изначально.
– Кристиан!
