Ленсман проехал последний отрезок пути, остановился у навеса автобусной остановки, заглушил мотор.
– Это важно, парень. Когда они уходили, ружье было у отца?
– Да. Но незаряженное. Он вынул патрон.
– Жди в машине. Ясно?
Ленсман скрылся в дебрях на Сигнале. Я не смог ждать. Пошел за ним. Спрятаться здесь было нетрудно. Я видел, как он прошагал к бараку, окна которого были освещены. Остановился чуть поодаль. Крикнул:
– Малт!
Немного погодя дверь открылась, в тусклом свете на пороге появился отец.
– Ты знаешь, почему я здесь, Малт?
– Да.
– Где твое ружье?
– В мастерской, на стене висит.
Ленсман кивнул на запертый погреб:
– Там кто-то есть, Малт? Ты кого-то прячешь в погребе?
– Уже нет, ленсман, – ответил отец.
Я увидел, как они появились у него за спиной – Ивер, мать и Генри. Прямо будто семья, счастливая, обыкновенная семья. Может, так и было, впервые, в этот единственный миг, когда все открылось. А когда отвернулся и пошел прочь, я услышал голос Ивера:
– Они прилунились.
Я потихоньку пошел домой. Старался идти так медленно, что вполне мог повернуть обратно. Но возвращаться было нй к чему. Генри надо было прицелиться и пальнуть в меня, не прямо в сердце или между глаз, а в ногу, ему попросту надо было прицелиться мне в правую ногу, в эту назойливую, навязчивую ногу, которую я поневоле таскал с собой, и разнести ее в клочья – пальцы, свод, пятку, подошву, вот было бы здорово, классная ножная ванна, я бы наконец отделался от этих мерзких напоминаний. Вдобавок все бы меня жалели, в том числе и Хайди, и я получил бы возможность проявить доброту, простив Генри и сказав, что это несчастный случай, нечаянность, что бы там ни думал отец Лисбет, помощник судьи. Кроме того, мне бы не пришлось дожидаться старости, чтобы ходить с тростью.
Я остановился на дне Ямы и пришел к выводу, что изменить меня могут лишь несчастья и преступления.
Мама сидела на балконе, укутанная в плед. От калитки я смотрел на нее. Уже шпионил, только не знал пока, какие секреты раскрою или о каких умолчу. Радиоприемник, который она вынесла на балкон, стоял выключенный. Тонкие колечки дыма поднимались из пепельницы. Мама что-то писала в желтом блокнотике и казалась увлеченной, в своем собственном мире, в одном из великого множества миров, существующих вокруг нас, в нас, между нами. Я вспомнил другую фразу из «Моби Дика», из «Классиков в картинках», произносит ее Гроб, хозяин гостиницы в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс:
– Прилунились они, – сказала она.
– Знаю.
– Подумать только. Высадились на Луну. Не хочешь присесть? Я сделаю бутерброды. Проголодался?
– Лучше пойду прилягу.
– Ивер приходил, спрашивал тебя.
– Что ты ему сказала?
– Что ты у Лисбет, что же еще? Хоть мне и не по душе, что ты там бываешь. Он приходил туда?
– Забегал ненадолго.
– Вы тоже слыхали фейерверк?
– Фейерверк? Нет.
– Я ничего не видела, но слышала один сильный хлопок. Вон оттуда. Кстати, что у тебя с рукой? Дай посмотрю.
Я отпрянул:
– Ничего страшного. Кошка Лисбет оцарапала.
– Что-то случилось? Что-то не в порядке?
Я глубоко вздохнул. Во мне не хватало места для всего. Слишком уж много навалилось. Я переливался через край. Надо от чего-нибудь отделаться. Я мог бы сказать, что Генри, брат, то есть полубрат Ивера Малта, треклятый немецкий ублюдок, бедняга-ублюдок, целился, стрелял и задел меня у виска, или прямо возле сердца, или еще лучше, что он, Генри, целился в себя, сунул дуло в рот и спустил курок. Вот было бы здорово. Финал получше упомянутых царапин, этих медленных царапин, от которых мне опять же не отделаться.
– Как там папа?
Мама засмеялась, коротко и удивленно:
– Как папа? Ты же знаешь. Так зачем спрашивать.
– Нет. Не знаю.
– Он покалечил ногу. Это тебе хорошо известно.
– Покалечил? Теперь, значит, покалечил? Неделю назад нога была сломана. А еще раньше речь шла лишь о том, что повреждена стопа!
– Так или иначе, ходить он не может, Крис.
– Так или иначе не может ходить? А костылями он не может воспользоваться, как все? Или креслом на колесах? А?
Мама вскочила, едва не опрокинув стул:
– Почему тебе непременно надо обо всем допытываться! Я больше не могу! Неужели нельзя хоть разок принять вещи такими, каковы они есть! Неужели это так трудно!
Я никогда не видел маму такой. Не знал, что в ней столько ярости. И испугался, но не того, что она накинется на меня с кулаками, а того, что в ней что-то таилось, что-то большое, темное, касавшееся и меня. Вот что меня напугало.
– Прости, – сказал я.
Так же быстро мама опять стала несчастной.
– Ты меня прости, Крис.
– Тебе незачем просить прощения.
– Я не хотела. У меня нет причин сердиться на тебя. Просто я ужасно устала.
