Фрэнк пошел на Эйприл-авеню, сел в «шевроле», поехал в больницу Пресвятой Девы Марии. Счастье, что он не соблазнился и не пил пиво. Это бесспорно говорило в его пользу. Может, из этой беды в итоге выйдет что-нибудь хорошее. Стив уже лежал на операционном столе и в сознание пока не приходил. Фрэнк сел в приемной. Усталая приветливая сиделка принесла кружку кофе. Ничего нового, сказала она и опять исчезла. Немногим позже приехал Шериф, сел рядом с Фрэнком, снял шляпу, завел разговор:
– Народ разучился владеть собой. Чуть копни – чисто животные. Дикие звери, Фрэнк. Но они знать не знают, на кого злятся, вот и лупят кулаками где и когда ни попадя.
Фрэнк помолчал, потом сказал:
– Они?
– Мы тоже, Фрэнк. Что правда, то правда. Мы тоже. Подвернется случай, и мы тоже становимся зверьми. Да, черт побери. Мы ничуть не лучше. Мы ведь даже не звери. Мы чудовища!
– Да, посмотрите хоть на миссис Стаут.
Шериф резко повернулся к Фрэнку:
– Что, черт побери, это значит?
Фрэнк чуток присмирел и пожалел, что открыл рот, но полагал, что имеет некоторое право высказаться: в конце концов, это его приятель находится между жизнью и смертью.
– Во всяком случае, она вела себя…
Шериф оборвал его:
– У каждого своя беда, Фаррелли! И тут не наше дело судить. Запомните!
– Я ничего такого в виду не имел.
– Я не знаю, что вы имеете в виду, Фаррелли. Только слышу, что вы говорите. А теперь хорошенько послушайте, что я скажу, поскольку вы успели забыть, что я это уже говорил. Слушаете меня?
– Да, слушаю.
– Все беды разные. Беда – она как подпись. Можно, черт побери, подписать завещание своей бедой. А знаете, каковы чернила? Знаете?
– Нет.
– Боль, Фаррелли. И чернил этих всегда сколько угодно.
Больше они ничего не говорили. Шериф сидел, теребил звезду. Немного погодя Фрэнк начал клевать носом. Заметил, что голова свесилась на грудь, уперлась в нее подбородком и что он вот-вот уснет. Он изо всех сил боролся со сном, выпрямился, но все повторилось, словно он кукла, привязанная к незримым нитям, кто-то дергает за них и командует им. Он больше не стал выпрямляться и скользнул в тонкий, прозрачный сон, где грезы проплывали мимо в неглубокой серебристой воде и повсюду было детство, когда они ловили ящериц возле железной дороги, играли в мяч на Эйприл-авеню, когда пахло горячим асфальтом, а Мартин, отец Стива, звал их и у него в мастерской была кола в ведерке со льдом, и отец Фрэнка отвозил их туда, хоть расстояние было два шага, просто он мог тогда продемонстрировать соседям надраенный «шевроле», а остаток воскресенья они носились по берегу Снейк-Ривер, купались в омуте пониже мельниц, и матери по очереди присматривали за ними, пока остальные отдыхали в теньке под деревьями авокадо, пили малиновый сок и не спеша сплетничали о своих недотепах-мужьях, которых все равно любили. Проснулся Фрэнк с легкой печалью, которая не шла ни в какое сравнение со скорбью миссис Стаут; эта была слабой, почти прозрачной, голубой подписью. Он думал, что отключился лишь на несколько минут, максимум на четверть часа, однако время близилось к полуночи. Шериф стоял у двери, разговаривал с Доктором. Фрэнк сразу понял, что дела у Стива плохи. Выражение их лиц не оставляло сомнений на сей счет. Лица не умеют лгать. Это надо запомнить. Что лица не лгут. И он оказался прав. Со Стивом обстояло плохо. Он так и не очнулся и, вероятно, не очнется никогда, а если, вопреки прогнозам, и очнется, то как овощ. Говорил Доктор. Мозг очень сильно поврежден. Стив подключен к аппаратам. Для жизнеобеспечения.
– Надо известить семью, – сказал Доктор.
Оба повернулись к Фрэнку.
– Он ведь жил с отцом? – спросил Шериф.
Фрэнк встал:
– Да. У него жив только отец. Другой родни и внебрачных детей нет. Жил?
– Так ведь теперь-то он съехал из квартиры, – сказал Доктор.
Шериф опять положил руку на плечо Фрэнку, которому эта дурная привычка начинала действовать на нервы.
– Вы его знаете, верно? Отца? Отца Стива.
– Конечно знаю. Мартина Миллера.
– Если и знаете, Фрэнк, от этого не легче. Наоборот, тяжелее.
Фрэнк вспомнил, чту Шериф говорил про плохие вести: мол, плохие вести могут и подождать.
– Может, отложить до утра? Стив спозаранку домой не возвращается.
– Я охотно отложил бы и до утра, и до послезавтра, но слухи, Фрэнк. «Рейлуэй рест» хуже швейного клуба.
– Могу съездить прямо сейчас.
– И не воображайте, будто знакомство облегчит разговор. Наоборот.
– Я запомню.
Шериф задержал Фрэнка:
– Скажите Мартину, что он должен решить, когда нам вынуть затычку.
