Но пока что у Рори был только ошейник и он был тяжелым, железным, как и цепь. От двери, совсем близко, у его левого плеча послышался скрежет. В скважине поворачивался ключ.
У него было слишком мало времени, чтобы сориентироваться. Он точно не знал, что именно нужно солдату: это был всего второй раз за все время, когда кто-то из них решил заглянуть внутрь.
Рори знал только то, что ему стоило подумать, что он собирается сделать – ведь, возможно, это был их единственный шанс вырваться, сбежать до Митчелла, до того, как их повезут на площадь и казнят. Может быть, другой возможности не будет и к ним в фургон больше не заглянут. А на площади военных будет слишком много и шанса остаться в живых не представится. Но что он должен был сделать? Убить его прямо сейчас? Наверное. Так поступили бы его друзья из ордена. Без сомнений. Но он не делал этого раньше, не убивал солдат, еще нет. И у него не было плана. Артур Дюваль был прав: следовало раньше о нем подумать, ведь времени было предостаточно.
В глубине души Рори все же догадывался, что момент, когда нагрянет неизбежное, наступит. И ему придется действовать. И придется сделать то, что он был должен. Хотя и не хотел. И теперь Рори лишь надеялся, что этот момент наступит попозже. Что солдат не собирается сделать ничего такого, что вынудило бы Рори использовать покоящуюся в руках цепь. Он вспоминал сейчас о Еве Гордон и понимал, что хорошо, что ее не было рядом. Он лишь надеялся, что она никогда ничего не узнает: где они с Артуром были, в какую ловушку угодили и как выбрались. Ему не хотелось, чтобы даже Артур все это видел и помнил.
Отворилась дверь и в нее вместе со слепящим дневным светом просунулась голова солдата; в фургон впорхнул свежий морозный воздух. Солдат задел дверной косяк болтающимся на шее биноклем. Рори сразу отметил, что автомата при нем не было.
Рори сидел у самой двери, словно в тени, и солдат вряд ли его заметил. Военный сразу отыскал в темноте женщину и ребенка и взглядом задержался на них.
– Давай его сюда, – сказал низкий голос.
Женщина жалобно заскулила. Не как человек, а как напуганное раненое животное. У Рори сжалось все внутри. Женщина прилипла к железной стене, словно пытаясь отползти назад, но уперлась в препятствие.
Глаза солдата сверкнули. В глазах Рори тоже загорелось что-то неясное. Что-то кроме ненависти и удушающей злости. Опустошающее непонимание – вот, что вспыхнуло в нем. Глядя на солдата, изучая его форму, осознавая, что он не понтарексиец, что он просто житель какого-то диктавита, Рори не понимал, откуда в нем эта жестокость. Зачем ему ребенок? Что он ему сделал? Кроме того, что кричал, потому что замерз и хочет есть. Возможно, у этого солдата тоже были дети или была мать. Он явно жил в каком-то соседнем городе-диктавите. И сейчас он был врагом для всех присутствующих, хуже понтарексийца. А ведь понтарексийцы заставляли его делать все это: отлавливать людей, свозить на Возмездия, убивать. Заставляли, а не предлагали, ради удовольствия. Но солдат стоял у этой двери не из-за страха, не только потому, что Понтарекс освободил его город от налогов, а его семья была теперь в безопасности, уплачивая цену похлеще. Он стоял у этой двери, потому что ему нравилось чувствовать свою силу; ему нравилось знать, что женщина в эту секунду испытывает кромешный страх, а он – свое превосходство. Это читалось во всем: в его циничном лице, в его дерзкой позе, в охамевшем тоне. Он мог бы зайти и сказать, что ему жаль. Сказать, что его вынуждают заниматься тем, чем он занимается. Он мог бы высадить ее в соседней деревне. Не их всех, а только женщину и этого ребенка. Но он бездушно повторил еще раз:
– Давай сюда чертового ребенка!
И в следующий миг солдат выпрямился и шагнул вперед.
Рори видел реальность ускоренной. Никаких раздумий, только сухие действия, которые будто принадлежали не ему. Он мгновенно отбросил произошедшее с Евой в сторону, или же глубоко спрятал воспоминание внутри себя – не важно. И больше не думал ни о чем. Ориентиром для него стало все, через что он прошел в Большой Медведице за недолгих несколько месяцев, и вспомнил, зачем он через это прошел. И никаких сомнений больше не было.
Его кулаки крепко сжимали цепь, и таким же твердым, как руки был его взгляд. Рори резко поднялся и перекинул ее через голову военного и яростно сдавил горло. Послышался тихий молебный хрип.
Там, на улице, был второй солдат. Об этом напоминали его шаги. Он еще не успел заподозрить того, что случилось – до него не донеслось ни звука.
Рори все сильнее сжимал цепь, и тело в его руках трепыхалось все слабее. Резко спохватился Артур, удивившись самому себе – так в нем был силен страх смерти – и стал шарить у солдата по форме в поисках оружия. Все остальные смотрели на них двоих глазами, полными изумления и ужаса, и даже женщина не решилась выть. Она от испуга онемела. Пистолета при солдате не оказалось, не было даже ножа, а к фургону все подбирались шаги, заставляющие Артура искать тщательнее: за поясом, в сапоге, в колошне – ничего.
