Постижение смысла полностью

И еще менее здесь ставится вопрос, есть ли подлинно «происходящее» само по себе присутствие как покидание или как отказ от прикровения, что невозможно свести вместе в расчетах, исходя из свойств суще-бытующего и «деятельностей» «души». То, что несокрытость есть присутствие, а также открытие этого – и, тем самым, сокрытие и утайка, и то, что, тем самым, становится постижимым – это остается за пределами греческого мышления Поэтому уже – несмотря на указания, что здесь нужно исключить, например, [платоновское] сравнение с пещерой, – понимание несокрытости как открытости суще-бытующего является не-греческим – в том примечательном смысле, что через посредство этого Греческое – я хочу сказать, Изначальное мышления бытия – становится, собственно, мыслимо нам как усваиваемое в мысли после, впоследствии, как домысливоемое; ведь если мы не сохраняем начало, мы выпадаем из истории (Geschichte); мы более не принадлежим к пра-бытию и ее необходимости, а относимся только лишь исторически (historisch) спланированному суще-бытующему, и покинутому бытием.

Несокрытость суще-бытующего и открытость суще-бытующего у греков означает: присутствие и, то есть. бытие и, то есть, суще-бытность и, то есть, суще-бытующее как таковое и, то есть суще-бытующее.

Однако вследствие этого не вы-рас-спрошено и не признано достойным размышления ни присутствие (в его также изначально прикровенном временном характере), ни прикровение и открытость.

И поскольку мы это, собственно, и называем достойным вопрошания, мы мыслим уже не метафизически. Однако самым наипримечательнейшим остается то, что там, где затем ожидается от «откровения» все и ожидается изначально – в учении о христианской вере и в учении о спасении, «откровение» нивелируется, уравниваясь со всем прочим, – и все превращается на пути через «римское» и «юридическое» мышление в право и правильность. (Поэтому принятые-перенятые ныне способы выражаться христианских теологов об «открытости бытия» есть фигуры речи и пропагандистские редуты, которые совершенно не соответствуют тому, что они, теологи, должны догматически мыслить в качестве ens creatum./

Через превращение ἀλήθεια в ὁμοίωσις и adaequatio, а его – в certitudo и очевидность имения сознания и осознанного бытия, а его – как само-сознавания – в сущность абсолютного знания и сущность «духа» и сущность опускания-упадка этого «духа», в сущность его деградации до научно-технического историческое познание – через посредство втягивания-вовлечения его в «переживание» – короче говоря, через метафизическую историю (Geschichte) «истины» в пределах метафизики – у метафизики окончательно отнимается всякая возможность мыслить ἀλήθεια в направлении присутствия и прикрывающего раскрывания – и, тем самым, возможность мыслить открытость открытого. Посредством всего этого уже названо Такое, что никогда не станет доступно для мышления метафизики (представление суще-бытующего в его суще-бытности) – Такое, что, напротив, высказано, исходя из мышления пра-бытия. Несокрытость означает по-гречески присутствие, причем не вы-рас-спрашивается и не об-основывается ни временной характер присутствия, ни прикровение.

И поэтому также и несокрытости приходится также сразу отказываться от своего господства, которое ведь могло бы сохраниться-удержаться только на основе разворачивания ее сущности.

Но откуда же возникает сейчас необходимость вы-рас-спрашивать временной характер присутствия и сущность прикровения и раскрывания, откуда возникает необходимость мыслить открытое и открытость суще-бытующего? Вот только из какой нужды-потребности может произойти необходимость, и сама нужда-потребность? Она относится-принадлежит к невысвобожденному избытку сущения пра-бытия; то, что это – так, определяет миг нашей истории (Geschichte), определяет нас в некоторой истории (Geschichte), которая как история (Geschichte) «этого» пра-бытия на допускает никаких человеческих мерок-масштабов, но и отрицает божественное в той степени, в какой им злоупотребляют как основой для объяснения и используют, принижая до простого прибежища – пристанища.