Бест словно бы дёрнулся от удара током и сразу замолчал. Он уставился на Сашу каким‑то непонятным, мутным взглядом, губы его вдруг превратились в тонкую линию, и сам он весь как будто бы сжался в комок.
– Не смей.
– Сова на ветке оливкового дерева, – сказал Вебер что‑то непонятное, и глаза Беста вдруг распахнулись, даже руки задрожали.
– Откуда ты знаешь? – только и смог прошептать он.
– Она сказала, что только если я тебе скажу про ваш с ней знак, ты поверишь мне, что я говорю правду. – Вебер прищурился, глядя на Беста. – Так вот тебе правда, Артём – Гобыль не убивал Аню. Она жива.
– Как это возможно? – спросил Бест с каким‑то надломом. Он вдруг превратился из жуткого властителя в несчастного мужчину, побитого жизнью. Всего за несколько минут. Сложно было поверить в такую метаморфозу…
– Ты же знаешь, что я девять месяцев провел на шахтах Гобыля под Дмитровом. Аня сама меня нашла там. Она иногда приходит на шахты кормить пленных и рабов по своему теплому сердечному решению. Гобыль её пускает. Если бы знал, что мы знакомы – не пустил бы. – Вебер прищурился, глядя на Беста. – Она сама меня нашла. Когда я увидел её, думал, что у меня там крыша окончательно поехала.
– Этого всего не может быть, – закрывая руками лицо и начиная ходить из стороны в сторону, сказал Бест. – Не может быть… Где же он её держит? Как она жила всё это время? Где?..
– Они живут в Дмитрове. В хороших условиях. Это всё, что я знаю. Но Гобыль, конечно, неустанно следит за ними – не сбежать.
– За ними?
– Твоему сыну уже пять лет, – сказал Вебер.
Бест качнулся в сторону. Кто‑то из его людей хотел подойти к нему, но он отмахнулся. Некоторое время он стоял, уперев руку в стену и глядя куда‑то в пол.
– Продолжай, – просто сказал он через некоторое время.
– Аня передала мне письмо для тебя. Там нарисована сова на ветке оливкового дерева. Письмо я не читал – не знаю, что там. Хотел передать тебе, Аня велела только из рук в руки, потому что доверяет она только мне. Но встретиться с тобой за эти несколько лет оказалось мне не под силу. Ты сам знаешь.
– Где письмо?
– У меня в кармане, – сказал Вебер, не спуская взгляда с Беста.
Тот обернулся ко мне и сказал.
– Иди, Мари, возьми письмо и принеси мне.
Я посмотрела на Вебера, тот кивнул, и я сделала так, как просил Бест. Я подошла к Веберу, мы тихонько улыбнулись друг другу. Саша передал мне письмо, и я направилась к Бесту.
Тот выхватил его дрожащей рукой и, облокотившись на стену, развернул.
– Это её почерк, – прошептал он, улыбаясь так, словно уже много лет не улыбался. Глаза его горели. Он читал строчку за строчкой, пока его глаза не заполнились слезами.
Никогда бы не поверила, что увижу Беста таким.
Время затянулось. Не знаю, сколько прошло. Я уже тихонько подобралась к Веберу и стояла возле него. Наконец Бест вздохнул, сложил письмо и убрал к себе. Он выпрямился и посмотрел на Вебера, потом на меня.
– Я даже не знаю, что сказать, – произнес он.
– Прекращай всё это, Артём, – сказал вдруг Вебер совсем обычным голосом, будто бы разговаривал с товарищем за кружкой пива. – Ты мучаешь и убиваешь людей. Не знаю, что написала тебе Аня, но ей бы это не понравилось. Твоя месть Гобылю и всему миру – это не тот путь, по которому стоит идти. Вашей целью с Аней было лекарство и спасение жизней людей, а не наоборот. Ты же сам это знаешь.
– Я знаю, – спокойно ответил Бест. – Но темнота разъедает, а боль сводит с ума. Ныне всё будет иначе. Как бы там ни было. Теперь же у меня есть другие дела – я должен вытащить Аню и моего сына из лап Гобыля. – Бест посмотрел на Вебера и улыбнулся ему. – Я перед тобой в долгу, Саша. Так и знай. А ты, Мари, надеюсь, когда‑нибудь простишь меня.
Бест скользнул по мне взглядом, затем развернулся и, дав своим людям приказ уходить, покинул коридор гостиницы.
Через десять минут мы с Вебером остались в полутемном коридоре гостиницы совсем одни. И стояли здесь обнявшись до тех пор, пока старинное здание снова не наполнилось умиротворяющей тишиной.
Мы уже подъезжали. Внутри меня всё клокотало от восторженного волнения. Я уже видела сверкающий на солнце купол – прозрачный, тонкий, словно мыльный пузырь, опустившийся на землю, с рваными дырами в прозрачном материале где‑то сбоку и наверху, и по‑прежнему уверенно защищающий наш город.