Чтобы не побежать обратно, она со всей силы схватилась за перила. Она стояла на верхней ступеньке и смотрела вниз, в эту одинаковую бесконечность. Не рухнет ли она, пытаясь спустить ногу ниже? С минуту она прислушивалась к себе: ужас, что она останется в квартире Мити, в этой квартире воспоминаний, останется навечно — ужас пересилил страх ступеней, дверей, улиц и чужих лиц. Она не останется здесь, она поедет домой, у нее есть дом, в котором ее всегда ждут. Мария и Альберт, Мария и Альберт, и Дитер — она постарается, чтобы увидеть их снова. Две или три ступеньки — не более. В первый день достаточно сделать пару шагов, а после она научится — убрали ли с улиц мусор и трупы? Разумеется, она слышала, как вне комнаты ездят автомобили, даже грузовики и, кажется, она слышала звонок трамвая — может, и войны не было, и ей все приснилось?
— О, это вы, конечно…
Упорно смотря на свои ноги — она опустилась на две ступеньки, — она не поняла, кто говорит с ней. От страха ее затрясло.
— Приветствую. А я к вам, конечно. Позволите?
Столько «конечно» на ее памяти употреблял лишь Аппель. Она сумела взглянуть на него. Небрежный, с грязными волосами и потрепанной физиономией, тот остановился чуть ниже и с любопытством смотрел на нее.
— Я к вам, конечно, от Альберта, — поняв, что его не встречают, как должно, поспешно добавил он.
— А-а-а…
— Можно войти? Конечно, может, вы хотели уйти, извините, но вы…
— А-а-а. — Она покраснела и запахнула пальто. — М-можно. Я… я только…
— Спасибо. Я на минутку.
Теперь она заметила, что Аппель несет кожаный портфель, похожий на тот, в котором военные носят бумаги. Она прошла за знакомым в кухню (возвращение далось ей легче), а Аппель уже, как у себя, уселся у стола и выкладывал из портфеля колбасу, консервы и яблочный джем в высокой баночке.
— Хлеба нет, — извинился он. — Не получилось, конечно, достать без карточек.
— У меня все есть, — ответила она. — Мне зять приносит, вон все полки ломятся.
— О, понятно, — разочарованно ответил Аппель. — Берти не был уверен и попросил… А можно я поем у вас? Раз у вас много всего.
— Да… пожалуйста.
Получив разрешение, Аппель окончательно расслабился и по-хозяйски полез в шкафчики в поисках лучшего съестного. Открыв мясные консервы и запустив в них вилку, он опять извинился:
— Простите, я с дороги и ничего сутки не ел. Я сразу поехал к вам. Берти очень волновался за вас. Я должен позвонить ему и доложить, что вы сыты и благополучны.
— Альберт приезжает? — глухо спросила она.
Аппель закашлялся с новой порцией во рту.
— А, конечно. В субботу. Но он отправится в гостиницу, он так сказал. Конечно, он вас навестит… наверное. Вы живете с Дитером?
— Он сегодня съезжает.
Она почти слышала, как в голове Аппеля шевелятся нехорошие мысли. Что бы ни изображал Аппель, оба знали: он ее терпеть не может и, будь его воля, сделал бы все, чтобы она не встречалась с Альбертом. Отчего-то Аппель не торопился, словно желал растянуть ее неприятные чувства; он ел медлительно, а потом достал из портфеля газету и уставился в нее с наигранно увлеченным видом. Вытянув шею, она заметила, что газета не местная, а из столицы империи. Она спросила:
— Вы правда были в войсках? Мне рассказал Дитер.
Аппель отвлекся на нее.
— А, это… конечно. Вкусные у вас консервы. Штабным дают самые лучшие. Кстати, вы знаете, что не то число плиток?
— Что?
— Неправильно положили. — Он показал на пол. — На плитку меньше. Должно быть 16, а не 15, как вон в том ряду.
— Так вы были на войне? — перебила она.
— Ну, в некоем смысле. Конечно, я писал статьи о нашем… доблестном наступлении. А что?
— Я не читала. Их публикуют?
— В столице.
— Можно мне… газету?
Поколебавшись, Аппель отдал ей свою газету.
— Мне нравились ваши статьи… из прошлой жизни, — с намеком сказала она.
Тот помрачнел; не доев, отодвинул банку и с вызовом спросил:
— И что я в них писал? Конечно, что-то оптимистичное.
— Тетя называла вас самым талантливым автором нашего поколения.
— Очень лестно, конечно.
— Никто так бескомпромиссно не громил всяких чиновников и… партийных… как вы. Помню, однажды вы написали, что, если «Трибун» займет нынешний пост, страна от этого не отмоется.
— Тебе стоит меньше открывать свой миленький рот, — резко ответил Аппель. — Не тебе судить меня, ясно?
— А то что?
Она нисколько его не боялась — к ее облегчению, на осознание этого потребовалось не больше минуты. Странно, что она нисколько их не боится, а выйти из дома ей страшно, страшно даже смотреть в окна. Поняв, что она безразлична к его резкости, Аппель ничего не ответил и собрался уходить. Он был уязвлен.
