В жуткой тишине двигались они по улицам Нижнего Города. У края канавы преследователь остановился. Джейм, стоя на другом берегу, видела, как к ней над водой потянулись жаждущие пальцы – и исчезли, будто смытые невидимой волной. А потом и чудовище безмолвно скрылось во мраке Нижнего Города, и навстречу ему поднимался детский плач.
– Немного вещества, много тени, – Джейм тихо говорила сама с собой, – но чья в тебе душа, демон?
В своем районе она оказалась только около полуночи. Город затих, праздник кончился, улицы были почти пустынны. Скоро проснутся боги, и никто, в ком еще сохранилась хоть капля разума, не захочет навлечь на себя их подозрение в нарушении заведенного порядка жизни.
«Рес-аб-Тирр» закрывался. Дождь из лент, которые Гилли торопливо сбрасывал с галереи, на секунду заслонил последнего одинокого посетителя за дальним столиком.
Он был даже больше, чем запомнила Джейм. Широченные плечи, мускулистые руки, – из одной такой можно сделать две, а то и три ее, огненно-рыжие волосы, в бороде мелькает седина… Да, ему около восьмидесяти пяти, поздний средний возраст для кендаров. Он невидяще смотрел в полную кружку перед собой, не обращая внимания ни на каскад разноцветных лент, ни на нее – вообще ни на что.
– Он сидит так с тех пор, как пришел, – произнесла вдова, выплывая из кухни. – Как думаешь, он не болен?
– Н-нет, я так не думаю, – ответила Джейм. – Скорее, он просто очень устал. Взгляни на его одежду. Он проделал долгий-долгий путь, вероятно, пешком.
Джейм подошла к посетителю.
– Все врата и объятия раскрыты тебе, – произнесла она на кенцирском и добавила по-восточному: – Войди в сей дом, и да пребудет с тобой мир в этих стенах.
– Считаю за честь быть с вами в вашем доме, – прогудел он в ответ.
– Прошу тебя, – она прикоснулась к его щеке кончиками пальцев в перчатке, – идем со мной. Я покажу, где ты сможешь отдохнуть.
Он взглянул на нее, синие брызги плеснули из-под сросшихся бровей, и тяжело поднялся на ноги. Подхватил мешок и боевую секиру, оба лезвия которой были аккуратно зачехлены, и молча последовал за Джейм на чердак. Согнав котов со своего соломенного ложа, она взбила тюфяк и предложила ему лечь. Он уснул мгновенно. Джейм накинула одеяло на могучее тело, отошла в другой угол и уселась на полу, со свернувшимся клубочком Журом на руках. Барс начал мурлыкать, мужчина – храпеть.
Вскоре она спустится и поможет остальным, но позже. События последних суток вымотали ее. Она не хотела разбирать, в чем действительно виновата, а что произошло по слепой воле случая. Она винила себя за все. Что достойного или благородного в том, чтобы принять вызов Огрызя, а потом унизить его на глазах у всех? Почему рушатся судьбы, к которым она прикасается? Бортис имеет право винить ее в своем увечье, Огрызь – в своей смерти, Тани-шент – в разбитой жизни. Джейм не знала, можно ли было предотвратить случившееся. И вот – да хранят ее предки – появляется этот человек, символ ее народа, ее прошлого. Что теперь делать? «Я расскажу ему все, все страхи, все секреты. Он рассудит. И тогда, может быть впервые в жизни, я пойму, как надо судить себя».
Ударил колокол, к нему присоединился другой, третий – и вот уже весь Тай-Тестигон наполнен звоном. Бал Шутов окончился. Снизу поднимался куда менее музыкальный, дребезжащий звук. Стоя в дверях кухни, барабаня по котелку жестяным черпаком, Клепетти приветствовала наступление нового года.
Через три дня, когда ушел первый караван, кендар все еще спал. На четвертые сутки он наконец открыл глаза, но окружающее интересовало его еще меньше, чем в тот вечер, когда Джейм впервые встретила его. Он ел то, что ему давали, но, казалось, не слышал обращенных к нему вопросов; большую часть времени он спал или сидел, механически и бездумно полируя лезвия своей огромной секиры.
– Он тревожит меня. – Джейм, нахмурившись, смотрела, как Клепетти готовит бальзам, растирая побеги лимона в горячем вине. – Словно его душа разрушена.
– А может, он просто слабоумный, – сердито предположила Клепетти.
– Нет, я бы заметила раньше. Я уже видела такое много лет назад, в замке отца. Жизнь была трудная, и через какое-то время люди ломались. Многие бродили и спрашивали каждого о кинжале с белой рукоятью, но некоторые – немногие – вот так же вот сидели в углу и оставались там до самой смерти.
– Ты говоришь, что если наш друг не встряхнется и не придет в себя…
– То он может умереть. – Джейм взяла чашку. – Отрешенное самоубийство.