Когда Хирамэ поднялся в туалет, Одзу вышел за ним в коридор.
— Слышь, ты как?
— Нормально. Только спать охота.
— Чего ты столько пьешь, а? Хорош солдат!
Хирамэ вдруг схватил друга за руку:
— У меня для тебя важное задание.
— Ты о чем? — Одзу был сбит с толку.
— Ту ручку я беру с собой. Если случайно ее встретишь, скажешь?
— Само собой. — Одзу кивнул.
На следующее утро Хирамэ в сопровождении активисток Женской патриотической лиги и соседей отправился на станцию линии Хансин. Он обмотался в национальный флаг с красным солнцем на белом фоне, на котором оставили свои напутствия участники состоявшейся накануне вечеринки.
Одзу следовал за процессией и вспоминал, как прежде они с Хирамэ наблюдали такую же сцену из кафе на станции Санномия.
«Когда-нибудь придет и моя очередь», — подумал Одзу, и перед его глазами вдруг возникли казармы и поля сражений, казавшиеся недавно такими далекими.
— Банзай!
— Хирамэ-кун, банзай!
Окруженный домохозяйками в передниках, представляющими Женскую патриотическую лигу, Хирамэ вертел остриженной наголо головой, кланяясь то вправо, то влево. Наконец подкатил поезд; под взглядами пассажиров Хирамэ вместе с дядей, матерью и сестрой погрузился в вагон. И двери закрылись.
Миновал месяц, за ним другой. Писем от Хирамэ не было. Конечно, новобранец гарнизона Какогавы был так занят каждый день, что ему было не до писем.
У Одзу дни тоже проходили в занятиях по военной подготовке и работе на трудовом фронте два раза в неделю. Ситуация на театре военных действий, которая сначала складывалась блестяще, после морского сражения у атолла Мидуэй становилась все более неустойчивой. Императорская ставка[36] продолжала рапортовать о военных успехах, но после августа, когда американцы высадились на Гуадалканале, стали циркулировать слухи, что Япония идет к поражению.
В конце года от Хирамэ наконец пришла открытка. На ней была печать военной цензуры. На обороте знакомыми корявыми иероглифами Хирамэ писал, что находится в Корее, здоров и усердно отдается военной службе. Беспокоиться за него не надо. «Я пишу эту открытку авторучкой, которую ты мне передал», — писал он.
Одзу удивился, что Хирамэ отправили в Корею. В открытке не было ни слова о том, когда его туда послали, где стоит их часть. Видимо, сообщать об этом запрещалось. Держа в руке открытку, Одзу вспомнил, какую Корею он как-то раз видел на фотографии — нескончаемая цепь лысых гор.
«Я пишу эту открытку авторучкой, которую ты мне передал». Одзу хорошо понимал, что хотел сказать его друг последними словами своего послания.
«Неужели он… все еще?..»
Он хотел бы передать эти слова Айко, если представится возможность, но в конце концов передумал — она могла неправильно понять.
На следующий год занятия на подготовительном отделении колледжа Р. проходили только в отведенные часы. Все остальное время студенты работали на военных заводах — семестр в Амагасаки, семестр в Кобэ.
С продуктами стало совсем плохо. На одном из заводов, где пришлось работать Одзу и его товарищам, часть станков простаивала, по всей видимости, из-за нехватки материалов. В полдень студенты, тайком друг от друга, съедали бэнто[37] с соевыми бобами. Одзу жил дома, поэтому мог брать с собой в колледж побольше еды, а студенты, проживавшие в общежитии, получали пару маленьких колобков из вареного риса. Положил их в рот — вот и весь обед.
В три часа дежурный раздавал из ведра жидкую рисовую кашу с овощами. Она больше напоминала забеленный кипяток, но никто не отказывался.
«Когда же кончится война?» Никто не задавал этот вопрос вслух, но эта мысль смутно возникала в голове у каждого.
«Если она быстро не кончится, нас ведь тоже призовут».
Но эта тяжелая, беспросветная война, казалось, будет продолжаться вечно…
Одзу помнил, как вскоре от Хирамэ пришло письмо. В нем он благодарил Одзу за присланные подарки и вложил в конверт фотографию.
На фото около десятка солдат выстроились в две шеренги. В задней шеренге стоял, будто витая в облаках, Хирамэ. Странное выражение — «стоять, витая в облаках», но Одзу, когда он смотрел на снимок, оно казалось самым подходящим.
Другие солдаты стояли, обняв друг друга за плечи, и улыбались. Приглядевшись, Одзу, судя по двум и трем звездочкам в петлицах, разобрал, что они были рядовыми первого и высшего класса. Лишь Хирамэ и еще один парень имели по одной звездочке рядового-первогодка.
Лицо Хирамэ показалось Одзу одутловатым, из чего тот предположил, что его друг еле волочил ноги.
Одзу слышал от людей, как в армии относятся к первогодкам. Как бы ни ловчил в своей военной части щуплый Хирамэ, одутловатое лицо лучше всего говорило о том, что служба измочалила его сильнее остальных.
«Со мной все в порядке, службу несу усердно, обо мне не беспокойся».
Одзу не мог поверить, что эти слова Хирамэ написал от чистого сердца. Скорее для того, чтобы письмо прошло военную цензуру.
«Пойми, на самом деле все не так!»
Казалось, Одзу слышит звучащий между строчками крик души. Это письмо Хирамэ опять написал авторучкой, которую подарила ему Айко.
