Лютгер не видел его более семи лет. То есть не видел вблизи. Силы Ордена невелики, братьев-рыцарей всяко менее полутысячи, да и крепостей они в Святой земле удерживают не так уж много… точно меньше, чем семь лет назад. Потому издали, в бою или когда капитул собирается на заседание большим кругом, даже рядовой рыцарь магистра увидит. А фон Варен отнюдь не был рядовым.
В зале висел полумрак, сгущаясь к потолку: солнечным лучам было трудно протискиваться сквозь окна-бойницы, но настенные лампы, заправленные оливковым маслом, оттесняли тьму вверх от высоты человеческого роста.
Сейчас, когда фигуру брата Анно не облегали доспехи и магистерский плащ, он казался мальчиком. Но мальчиком пожилым, даже одряхлевшим. И очень, очень усталым.
– Я прибыл по твоему зову, брат Анно, – повторил Лютгер. – Дозволишь войти?
Он так и продолжал стоять на пороге зала, поэтому говорить пришлось громко.
– Входи, брат Лютгер, – магистр сделал приглашающий жест. – Садись…
Голос его, во время прошлого их разговора по-молодому звонкий, тоже состарился. Хотя… Да нет же, слышал он недавно, как брат Анно команды отдает – звучно и чисто его голос звучал! В тяжелой боевой броне магистр тоже держался так, как дай Бог кому помоложе.
Так что не старость причиной…
Он придвинул скамью, сел.
– Догадываешься ли, брат, по какому поводу я посылал за тобой? – Великий магистр смотрел в пол. На своего собеседника доселе вообще ни разу не глянул.
– Нет, брат Анно, – честно ответил Лютгер. – Разве что капитул вдруг решил, что я все-таки надобен Ордену в качестве ширммейстера. Для обучения вновь прибывших братьев или еще для чего.
– И ты не радостен, – усмехнулся магистр.
– Радостен, не радостен… – Лютгер тоже позволил себе улыбку, – это чувство для мирян, брат Анно. Но вообще-то мне кажется, что больше пользы я принесу на своем теперишнем месте. Стены Приюта четверых уже восстановлены, а вот цистерна для дождевой воды – отнюдь, поэтому осады замку не выдержать.
«Приютом четверых» с некоторых пор звался малый замок, год назад захваченный сарацинами (тогда погибли четыре брата-рыцаря, простых же ратников и вовсе под сотню) и вот недавно отбитый назад. Он при этом был сильно разрушен – и восстанавливали его сейчас под руководством Лютгера.
А что никакого наплыва новых братьев не было как минимум последние пару лет, хорошо знали они оба.
– По этому поводу можешь возрадоваться, брат, – теперь они, наконец, смотрели друг другу в глаза. – Как «мастера защиты» капитул тебя в столичную крепость не вызывает… хотя, на мой собственный взгляд, именно на этом месте ты бы принес Ордену наибольшую пользу. Тут другое…
Магистр снова замолчал, как перед тем, как сказать о «коротких стременах» при их позапрошлой встрече, которую они сейчас, вольно или невольно, воспроизводили.
– Скажи, брат мой, – усталость в голосе фон Зангерсхаузена словно бы удвоилась, – кто заплатил за тебя пассагий?
Вот уж этого вопроса Лютгер не ждал вовсе. Мысли его смешались. Пассагий – взнос на перевозку нового орденского брата в Святую землю. Теперь, как говорят братья недавнего обета, его платят сразу при вступлении в Орден. Когда вступал сам фон Варен, это было не так, но…
– Великий магистр уплатил, брат Анно.
– Неужели я? Или брат Поппо [36]?
– Нет, брат Анно, не ты и не он. Еще Добринского ордена хохмейстер, Герман фон дер Люхе.
Действительно, «Великим магистром» главу Добринского ордена называть было как-то неудобно, во всяком случае – из недр ордена Тевтонского. То еще величие: начальник над тремя дюжинами братьев-рыцарей при четырнадцати дюжинах ратников общим счетом! Вот первый из добринских магистров по своему могуществу и вправду мог зваться великим… но он и вовсе был мирянин, Конрад Пяст, польский князь из Кракова [37].
– Сколько марок серебра?
– Кажется, сорок марок по весу Восточных земель, брат Анно. В точности уже не помню.
– Не так уж много… – магистр покачал головой.
«Это смотря для кого!» – подумал Лютгер с внезапной досадой, хотя ранее был уверен, что все эти чувства давно отболели. Шесть золотых леопардов [38] слишком могущественны, чтобы понять, насколько не до жиру приходится иной раз гербовым зверям попроще.
И птицам тоже. Ибо на гербовом щите Варенов красовался фазан. Белый, потому что на золото заслуг не накопилось; в левом повороте, летящий…
Доходы от владения Зангерсхаузен, наверно, позволяют пассагий хоть десять раз ежегодно платить без ущерба для хозяйства. А в замке Варен годовой приток, если его серебром исчислять, против этого даже не как ручей против реки – но как лесной родник, едва струящийся по моховому ложу. Особенно когда полный набор рыцарского вооружения и лучший из коней, принадлежащие сыну-наследнику, вместе с этим наследником уже утекли сквозь пальцы в Орден, и не дать ему этого было нельзя.
Забудь, рыцарь. Нет у тебя больше герба, ты сам так решил, уступив его младшему брату. И не возродиться белому фазану на магистерском гербе. Это тоже решил ты сам – и тоже не вчера. Восьмой год идет этому решению.
