Глинка взял его на службу еще в первый год пребывания в Испании. Там он был незаменим: служил и переводчиком, и проводником. И с хорошенькой барышней мог познакомить, и музыкален был – умел и петь, и играть на разных инструментах. В России он скрашивал Глинке длинную русскую зиму: и в Петербурге, и в Новоспасском напоминал о солнечной Испании не только песнями и танцами, но и одним своим присутствием. Глинка верил, что они скоро вернутся в Испанию, на эту веселую, как ему казалось, землю.
В Петербурге все было другое. Северная столица в этот приезд еще более разочаровала композитора. После его отъезда многое изменилось – главным образом, настроение людей. Он с трудом привыкал к новому Петербургу. В центре интересов прежде беззаботных друзей Глинки стали новомодные общественно-политические веяния. Друзья разделились на славянофилов и западников. Спорили в этих кружках уже не столько об искусстве, сколько об историческом прошлом и политическом настоящем страны. Глинку, создателя национальной русской оперы, считали теперь славянофилом и приняли в соответствующей группе восторженно.
А он… он был сконфужен. Новое положение не нравилось ему. Он не чувствовал себя своим в славянофильском кружке. Многое в речах людей, считающих его соратником, было ему непонятно и даже казалось смешным. Их вера в единый славянский мир, превосходящий старую Европу, порождала странные фантазии. Известный журналист Булгарин в своих очерках потешался над утверждениями славянофилов, будто «Илиада» и «Одиссея» сочинены в Белоруссии, а Эскулап родился в Польше. Еще более неприятны были ему появившиеся в другой группе – западников – намеки на «извечную русскую отсталость», на отсутствие великого прошлого и необходимость все переменить.
Воспитанный европейским романтизмом, Глинка любил национальные проявления любого народа: русского, испанского, финского – любого. Величие империи также было для него неколебимым – при всей ненависти к петербургским сплетням и интригам, к сырому климату этого города. Он чувствовал себя устаревшим, жить в Петербурге не хотел. Рвался опять в Испанию, но Европа была охвачена революцией. Дальше Варшавы ехать стало опасно.
