– Разумеется. – Психолог сложил руки домиком, поднял глаза к потолку, роясь в памяти. – Вначале он казался совершенно нормальным ребенком, таким как все, разве что более сообразительным и очень молчаливым.
– В котором году это было?
– Весной тысяча девятьсот восемьдесят шестого. В те времена наш центр по воспитанию детей был передовым на Украине, а может, и во всем Советском Союзе, – похвастался Норенко. – Мы обеспечивали брошенным детям определенное будущее, не ограничиваясь простой заботой о них, как это принято в сиротских приютах на Западе.
– Нам известны все ваши методы, вы послужили для нас примером.
Норенко, довольный, проглотил эту лесть:
– После катастрофы в Чернобыле киевское руководство обязало нас позаботиться о детях, чьи родители умерли от болезней, связанных с радиацией. Не исключалось, что и у детей могли наблюдаться какие-то патологии. В нашу задачу входило временно ухаживать за ними и притом искать родственников, которые могли бы их забрать.
– Дима прибыл вместе с такими детьми?
– Через полгода после аварии, насколько я помню, побывав перед этим в нескольких учреждениях. Его вывезли из Припяти. Город оказался в зоне отчуждения, вблизи атомной электростанции, и жителей эвакуировали. Мальчику было восемь лет.
– Как долго он оставался с вами?
– Двадцать один месяц. – Норенко помолчал, наморщив лоб, потом встал и направился к картотеке. Порывшись там недолгое время, вернулся к письменному столу с папкой бежевого цвета. Начал листать ее. – Как все дети из Припяти, Дима Каролишин страдал ночным недержанием мочи, у него отмечались резкие перепады настроения – результат шока и внезапной смены обстановки. По этим причинам за ним наблюдала группа психологов. В ходе бесед он рассказывал о своей семье: мама Аня, домохозяйка, папа Константин, техник на атомной станции. Описывал случаи из семейной жизни… приводил подробности, которые потом подтвердились. – Последнюю фразу Норенко произнес с особым нажимом.
– И что же произошло?
Прежде чем ответить, Норенко вынул сигарету из пачки, лежавшей в кармане рубашки, и закурил.
– У Димы оставался только один родственник: брат отца, Олег Каролишин. После долгих поисков мы его нашли в Канаде, и он с радостью согласился взять племянника на свое попечение. Он знал Диму только по фотографиям, которые присылал Константин. И когда мы отправили последний снимок Димы, чтобы он подтвердил родство, нам и во сне не снилось, во что это выльется. В принципе, для нас это была чистая формальность.
– Однако Олег заявил, что этот мальчик – не его племянник.
– Да, именно так… Хотя Дима, никогда не встречавшийся с дядей, знал многое о нем, разные истории, какие рассказывал отец о своем детстве, помнил подарки, которые Олег присылал ему каждый год на день рождения.
– И что вы тогда подумали?
– Вначале – что Олег передумал и не хочет брать на себя заботу о Диме. Но когда он как подтверждение отправил нам фотографию мальчика из тех, которые брат посылал ему все эти годы, мы не поверили своим глазам… На снимке был совершенно другой ребенок.
На какое-то время в комнате воцарилось напряженное молчание. Норенко вгляделся в бесстрастное лицо собеседника: уж не считает ли тот его сумасшедшим. К счастью, охотник заговорил:
– До этого вы ничего не замечали…
– Мы не располагали фотографиями Димы до его прибытия в Центр! – воскликнул психолог, воздевая руки. – Жителям Припяти пришлось спешно оставлять дома, забирая с собой только самое необходимое. Мальчик поступил к нам в чем был.
– И что дальше?
Норенко сделал глубокую затяжку.
– Существовало только одно объяснение: этот мальчик, явившийся из ниоткуда, занял место настоящего Димы. Но есть еще кое-что… Речь идет не о простой подмене.
У охотника заблестели глаза, что-то мелькнуло и во взгляде Норенко. Не иначе как страх.
– Эти двое детей были не просто «похожи», – пояснил психолог. – Настоящий Дима был близорук, тот, другой, – тоже. У обоих была аллергия на лактозу. Олег сообщил, что его племянник плохо слышал правым ухом в результате недолеченного отита. Мы подвергли нашего мальчика, незаметно для него самого, аудиометрическому тесту. У него оказался точно такой же пониженный слух.
– Он мог притвориться, в конце концов аудиометрические тесты основаны на спонтанных ответах пациента. Может быть, ваш Дима знал.
– Может быть… – Норенко внезапно умолк, ему было неловко. – Через месяц после того, как все обнаружилось, мальчик исчез.
– Сбежал?
– Более того, я бы сказал… испарился. – Психолог помрачнел. – Мы искали его несколько недель, подключили полицию.
– А настоящий Дима?
– Никаких следов, то же и насчет родителей: нам было известно, что они умерли, только со слов нашего Димы. В хаосе, который царил в те месяцы, было невозможно ничего проверить: все, что касалось Чернобыля, было засекречено, даже самая обычная информация.
– Сразу после этого вы описали данный случай в статье.
