– Он проявляет агрессию? – быстро спрашиваю я. Это уж точно нетипичное поведение для силента.
– Поэтому его и выгнали уже из второй группы. В этот раз он стукнул в коридоре помощника Справедливости, который случайно наступил ему на ногу.
Я не сразу замечаю, что Солара и Пат отошли к столу Фур-Фура, рядом с которым они складывают на подносы грязную посуду. Встретив мой вопросительный взгляд, Солара машет рукой: сами справимся – поэтому я вновь сосредоточиваю внимание на неправильном силенте.
Он почти закончил ужинать – на подносе остался лишь один контейнер. Он пробует его содержимое – и застывает с ложкой у рта. На его лице проступает отвращение, тусклое для нормального человека, но слишком яркое для обычного силента. Защитное поле едва слышно гудит, мерцая прямо перед моим носом: я подошла так близко, как могла. Заключенный швыряет ложку на пол, затем встает – и поднос вместе с полным контейнером тоже летят вниз.
Он выпрямляется – и только потом замечает меня.
Удивление. Узнавание. Вина – ее совсем немного, но она тоже есть в его взгляде.
И надежда.
Процин явно поработал над ним, но не довел свое дело до конца. Этот человек так и не стал силентом. Он потерял часть себя, но не утратил свою сущность, сохранив какую-то часть самосознания и обрывки воспоминаний. Больше нет никаких сомнений: этот человек точно знает меня, и это знание настолько важное, что он отвоевал его у забвения.
Кто же он такой? Что нас могло связывать? Где мне искать ответы на эти вопросы? Может ли быть так, что Виктор действительно что-то знает?.. Но не могу же я подойти к командору Корпуса и напрямую поинтересоваться, связан ли он как-то с малодушными или нет?
Этот ученый изучил меня настолько, что даже знал жесты, которые я использую в работе с силентами. Может, он их все еще помнит? Я поднимаю руку к груди – да так и застываю, вспомнив, где нахожусь. Здесь повсюду видеокамеры. Одно неосторожное движение – и я вполне могу оказаться в каменном мешке по соседству. Поэтому я делаю вид, что подняла руку, желая поправить жетон с эмблемой Корпуса. Малодушный следит за моим движением – и натыкается взглядом на эмблему.
Непонимание. Неверие.
Он переводит взгляд с эмблемы на мое лицо, зажмуривается, трясет головой, словно пытаясь избавиться от увиденного. Но когда открывает глаза, он видит, что ничего не изменилось, и после этого вновь смотрит на меня.
Его взгляд заставляет меня пошатнуться, как от удара. В нем больше нет надежды.
Когда я впервые увидела этого человека, в тот день, когда он сидел в стеклянном кубе в ожидании казни, меня поразило, как он держался.
Обреченность. Ощущение обреченности – вот то чувство, отсутствие которого привлекло мое внимание, недостающий элемент, которого не хватало для полноты картины в день казни. Вот то чувство, которое я
Малодушный делает шаг вперед – и его ноги подкашиваются. Он падает на пол – и на одно бесконечно страшное мгновение мне кажется, что он умер.
– Ого. Кажется, наш неправильный силент в отключке, – слышу я голос Фур-Фура и понимаю, что задержала дыхание.
– А разве ты ему не должен помочь? – спрашивает Солара. – Или доктора вызвать, например?
– И вот он снова в сознании… – в голосе Фур-Фура звучит растерянность. И правда – малодушный открывает глаза, но его лицо остается мертвым. – Легкий обморок. А доктор уже в курсе, спешит сюда: браслеты на руках напрямую сигналят врачам о любых изменениях физического состояния заключенных.
– Нам пора идти, – негромко говорит Солара позади меня.
Поворачиваюсь к ней, и она протягивает мне поднос с грязной посудой. Я машинально беру его в руки.
Какая-то мысль назойливо вертится на поверхности сознания, не позволяя схватить себя. И при этом она дразнится: это важно, ты вот-вот все поймешь, поймаешь меня – и картинка сложится!
И только когда двери лифта открываются на нашем уровне, меня буквально озаряет – да так, что я выпаливаю:
– Нужно проверить его мозг.
– Порой я сомневаюсь, что у Фарруха вообще есть что проверять, – хмыкает Солара. – И как его только сделали капралом…
– Да нет же! – восклицаю я, пожалуй, слишком эмоционально. – Извините, капрал. Я про заключенного. Кажется, я… Я могу знать, почему из него получился неправильный силент. Пусть доктор проверит его мозг.
Мы все еще стоим в кабине лифта. Двери закрываются, но Солара рукой не дает им соединиться.
– И что, по-твоему, нужно искать? – внимательно смотрит она на меня.
– Болезнь. Опухоль, скорее всего.
Солара медленно кивает. Затем она быстро перекладывает грязную посуду со своего подноса на поднос Пату.
– Идите к отряду. Я возвращаюсь в изолятор Справедливости…
Следующим утром после завтрака Солара перехватывает меня по дороге в казарму.
– Ты была права, – негромко говорит она. – Опухоль. Он почему-то скрывал, что болен. Но как ты узнала?
