Я поворачиваюсь к ней, озадаченно нахмурившись, но Потерянная Женщина встает, ссутулившись, и маленькими шагами направляется к своему вигваму. Сегодня она много работала, и все ее тело ноет от усталости.
Вокруг костра начинают рассказывать истории о прошлых охотах и бесконечных битвах с кроу. Я слушаю и думаю, сколько лет этим рассказам и как долго еще их будут передавать из уст в уста. В долине Уинд-Ривер ничего не менялось тысячу лет, а может, и больше. Но тысячелетие подходит к концу, и Вашаки это знает, поэтому молча сидит у костра, слушая рассказы стариков и смех молодых воинов. Я встречаюсь с ним взглядом, и меня вдруг охватывает усталость. Я бужу Наоми, которая поднимается с заспанными глазами и бредет в наш вигвам в поисках воды и местечка помягче. Вашаки окликает меня тихим, теплым голосом:
– Ты теперь охотник на бизонов, брат. Они будут тебе сниться. Не стреляй.
Воины смеются, Вашаки улыбается, и я желаю им всем доброй ночи.
Мне снятся не бизоны. Во сне я вижу волов, тянущих повозки. Мне снится Одди, которого бросили в пустыне, и Наоми, сидящая рядом с ним. Она рисует портреты людей, которых мы больше никогда не увидим. Я просыпаюсь, вздрогнув и тяжело дыша, не понимая, где нахожусь. А потом Наоми берет меня за руку, и я вспоминаю.
– Тебе приснился плохой сон, – шепчет она.
– Не плохой, – шепотом отзываюсь я. – Просто странный… Полный одиночества.
Она привстает, доползает до фляжки и протягивает ее мне, как будто вода может спасти от одиночества. Я делаю глоток, хотя и не испытываю жажды, и даю попить ей. Наоми снова ложится, но мы оба не можем заснуть, и после долгого молчания она спрашивает:
– Не хочешь рассказать мне свой сон?
– Иногда мне снится Одди.
Остальное я оставляю при себе, а она и не спрашивает, но через несколько секунд скидывает шкуры в сторону и ложится мне на грудь, прижимаясь щекой к сердцу. Я лег спать без рубашки, и теперь легкое дыхание Наоми щекочет мне кожу.
– Бедный Одди! Он устал нас всех тащить, – тихо говорит она.
Я закрываю глаза, наслаждаясь ее близостью и осязаемостью. Я протягиваю руку и глажу ее по волосам, проводя пальцами от макушки до поясницы.
– Иногда я боюсь, что ты точно так же устанешь нас всех тащить, Джон.
– Я готов отнести тебя хоть на край света.
Наоми поднимает голову, чтобы заглянуть мне в лицо. Все стены рухнули, и я вижу нежность в ее глазах. Она ставит руки по обе стороны от моей головы и целует меня – в губы, в щеки, в лоб – мягко, сладко, снова и снова. Когда Наоми в третий раз возвращается к моим губам, я замечаю, что ее дыхание участилось, сердце бьется часто, а поцелуи перестали быть нежными и осторожными. Она целует меня с жадностью и надеждой, и я отвечаю тем же. Мои руки не двигаются, но губы с жаром прижимаются к ее губам, а язык встречается с ее языком.
На ней потрепанная домотканая ночная рубашка, которую дала ей Ханаби. Я сминаю тонкую ткань и стаскиваю ее с Наоми через голову. Она не отрывает от меня взгляда, а ее влажные податливые губы тут же возвращаются, и я больше не могу лежать неподвижно. Ее руки обвивают меня, ноги переплетаются с моими, и я перекатываюсь, меняясь с ней местами. Наоми вдруг замирает, и я тут же останавливаюсь, перенося свой вес на руки, чтобы не давить на нее. Но она обхватывает меня за бедра и настойчиво тянет к себе. Мы стонем в унисон и медленно-медленно начинаем двигаться. Наши взгляды встретились, тела слились воедино, но непрошеные слезы выступают в уголках ее глаз и стекают на ее кудри.
– Наоми… – шепчу я, сцеловывая соленые капли.
Я медлю, но она еще крепче обвивает меня руками и ногами, прижимая к себе.
– Нет, не останавливайся. Не уходи. Дело не в… Я просто… счастлива. И мне больно от этого.
– Почему? – шепотом спрашиваю я.
Наоми с самого начала не скрывала своего влечения ко мне, и я никогда в ней не сомневался. Я сомневался в судьбе и собственном везении, боялся ее интереса и избегал ее, но Наоми никогда не играла моими чувствами и теперь не играет. Мое удовольствие нарастает, как воды Платта, и волной катится ко мне откуда-то издалека, но я сдерживаюсь, дожидаясь ответной дрожи в ее теле. Она уже на краю, но ее сердце разбивается.
– Мне больно быть счастливой, – выдыхает она.
– Почему? – осторожно и нежно спрашиваю я.
– Потому что они ничего не чувствуют.
– Кто, Наоми? – Я знаю ответ, но это не важно. Ей нужно это сказать.
– Мама, папа, Уоррен. Элси Бингам и ее малыш. Ее муж. Они умерли, а я нет, и это неправильно.
Все, что происходит между нами, кажется мне правильным. Колыбель ее бедер, шелк ее кожи, ее грудь, прижатая к моей, поцелуи. Я не двигаюсь, хотя мое тело отчаянно требует движения, но и не отстраняюсь.
– Я здесь, с тобой, занимаюсь любовью, а они лежат в земле, – произносит она, словно умоляя меня понять ее.
– Я знаю.
– Поэтому мне больно… быть счастливой.
– Да. Мне тоже.
Отрицать это невозможно, а от признания боль в груди ослабевает, и ее лицо немного расслабляется. Она утирает слезы, а я целую ее в лоб. Мы вместе делаем вдох, преодолевая боль, и крепче прижимаемся друг к другу. А потом снова начинаем двигаться.
