– Разве ты злишься на птицу за то, что она может летать? Или на лошадь за ее стать? Или на медведя за его острые зубы и когти? За то, что он больше тебя? Сильнее? Этого не изменить, даже если уничтожить все, что ненавидишь. Ты все равно не станешь ни медведем, ни птицей, ни лошадью. Ненависть к мужчинам не поможет тебе стать мужчиной. Ненависть к своей утробе и груди, к слабости собственного тела не поможет тебе от них избавиться. Ты все равно будешь женщиной. Ненависть никогда ничего не исправит. Звучит очень просто, но чаще всего так и есть. Мы сами все усложняем. Тратим всю свою жизнь, усложняя то, что лучше бы просто принять. Потому что через принятие мы устремляемся к трансценденции.
– К трансценденции?
– Именно так.
– Вот тут тебе придется объяснить поподробнее, мам. Я не знаю, что значит «трансценденция».
– Это место, куда отправляется твое сознание, пока твои руки рисуют, – отвечает мама. – Это особый мир, который существует за пределами нашего мира. То, что может осуществиться.
Я киваю. Это я могу понять. Когда я рисую, мне и впрямь кажется, будто я где-то не здесь. Я совершаю побег. Именно поэтому я никогда не брошу рисование, пусть иногда и думаю, что это пустая трата времени.
– Потрать свои силы на то, чтобы возвыситься надо всем, что нельзя изменить, Наоми. Сохраняй присутствие духа. И в конце концов все будет хорошо.
– Даже если сначала будет много боли?
– Особенно если будет много боли, – уверенно отвечает мама.
Какое-то время мы шагаем бок о бок, погруженные в мысли о лучшем мире.
– А почему ты злишься на Джона Лоури? Мне он нравится, – вдруг говорит мама. Она не спрашивает, почему я злюсь на папу, Уоррена и мистера Колдуэлла, как будто в их случае мой гнев оправдан. Я запрокидываю голову и смеюсь, прежде чем признаться:
– Мне он тоже нравится, мам. Потому и злюсь.
Я ВОЛНУЮСЬ ЗА УИНИФРЕД МЭЙ. Не понимаю ее мужа. Я бы не потащил женщину, которая вот-вот родит, на Запад через равнины. Вместо того чтобы ехать в повозке, она бредет рядом, опираясь на руку дочери. Неудивительно. Из-за тряски у нее могут отойти воды, так что ей и впрямь проще идти пешком.
Они красиво смотрятся вместе, эти две женщины, хотя у матери усталое лицо, покрытое легкими морщинками, а в каштановых волосах видна проседь. Наоми, идущая рядом, напротив, полна жизни и стройна, но у обеих одинаковый упрямый подбородок и неулыбчивый рот, одни и те же зеленые глаза и веснушчатый нос.
Мальчишки семейства Мэй, особенно Уэбб, прицепились ко мне как репей. Я постоянно вежливо стараюсь от них отвязаться, но не успеваю и глазом моргнуть, как они возвращаются. Уэбб запомнил, как зовут всех моих животных, и каждый раз приветствует их длинным списком имен, повторяя их по памяти, как апостолов из Библии, которую Дженни заставила меня прочитать.
– Привет, Бумер, Будро, Самсон, Далила, Тягач, Гус, Джаспер, Юдифь, Лассо, Везунчик, Уголек и Перчик! – восклицает Уэбб, но всегда почтительно понижает голос, когда здоровается с ослами Горшком и Котелком, которым мальчишка, похоже, нравится.
Моя лошадь Дама тоже его любит, и Уэбб приветствует ее с таким же восторгом.
– И тебе привет, красавица Дама, – говорит он, а потом продолжает болтать без умолку, пока я не отошлю его к родным или кто-нибудь не придет забрать его.
Мне хочется расспросить мальчишку о том, о чем я не имею права спрашивать. Узнать побольше о его сестре, о том, почему ее муж загадочным образом отсутствует, и о кожаной сумочке, которую она всегда носит с собой, но я молчу. Она представилась мне как Наоми Мэй, и мысленно я продолжаю называть ее так, но Уэбб сказал, что ее зовут миссис Колдуэлл, и Колдуэллы, которые путешествуют в нашем караване, явно связаны с семейством Мэй. Зато я могу спросить Уэбба о том, как дела у его матери. Мальчик хмурится, как будто ему и в голову не приходило, что с мамой может что-то случиться.
– У нее все хорошо, мистер Лоури. Говорит, чтобы вы приходили к нашему костру ужинать, если захотите, раз уж у вас нет никого, кто бы о вас позаботился, – объявляет он.
– Я сам о себе забочусь, как и все взрослые люди.
– А мой папа нет. И Уоррен. За них это делают мама, Эбигейл и Наоми.
– Твой папа много трудится. Как и Уоррен.
– Не так много, как мама.
– Верно. Думаю, на свете сейчас не найдется никого, кто бы трудился больше, чем твоя мама, – бормочу я себе под нос.
– Приходите на ужин, мистер Лоури. Готовить будет Наоми, у нее получается не так хорошо, как у мамы, но голодным никто не остается. Папа говорит, это главное.
Уэбб приглашает меня каждый день, но я не соглашаюсь. После нескольких отказов он приносит мне буханку хлеба.
– Наоми передала, – говорит он, и меня охватывает радость.
