Я двигаюсь по берегу, время от времени сворачивая к воде, чтобы проверить глубину, и высматривая просветы между деревьями, где смогут легко проехать фургоны. Минут через пятнадцать я вижу группу индейцев, не меньше сотни, состоящую в основном из женщин и детей. Они столпились на берегу. Их животные нагружены шестами для типи и шкурами. Иногда можно заметить детей, сидящих поверх всего скарба. Немногочисленные мужчины начинают заводить животных в воду. Похоже, что река им знакома вплоть до особенностей дна, так что женщины, не дожидаясь, пока мужчины доберутся до противоположного берега, без промедления следуют за ними, посадив детей в заплечные сумки и взяв в руки корзины. На плотах, сооруженных из веток и связанных вместе, тоже лежит скарб, а дети постарше толкают их, крепко ухватившись за края. Вода доходит им до груди. Собаки кидаются в воду вместе с ними и быстро гребут к другому берегу, сопротивляясь течению. Оно то и дело сносит их, но рано или поздно животные выбираются на другой стороне. Я придерживаю саврасого, наблюдая за отрядом и оценивая глубину воды, уверенный в том, что нашел лучшее место для переправы.
Я держусь на расстоянии, чтобы племя не видело во мне угрозы, и вдруг замечаю женщину, идущую почти в самом конце. Она ведет вьючного мула, на котором поверх туго перевязанного вьюка сидят двое маленьких детей. Из ее заплечной сумки выглядывает круглолицая малышка с черными волосами. Может, мое внимание привлекает мул. Он останавливается через каждые пару шагов, женщина дергает за веревку, и животное проходит еще ярд, прежде чем снова замирает. Когда она делает это в третий раз, мул спотыкается, паникует и окунается в воду заодно с детьми, увлекая женщину за собой.
Дети кричат, а мул тащит свою хозяйку через реку, судя по всему решив, что теперь ему ничего не остается, кроме как добраться до берега. Женщина спотыкается, уходит под воду, но почти сразу выпрямляется, не выпуская веревку из рук. Однако, когда ей удается встать на ноги, заплечная сумка оказывается пуста. Течение кружит маленький сверток и быстро уносит его вдаль от суматохи на переправе, и женщина начинает кричать. Она бросается в воду вслед за ребенком, но попадает в другой поток, и ее утаскивает не в ту сторону. Малышка совсем легкая и не может сопротивляться реке, которая несет ее вперед.
Я вжимаю пятки в бока саврасого, направляя его в реку, и одновременно слежу за беспомощным комком, кружащимся в середине реки. Я уже начинаю бояться, что не успею вовремя добраться до ребенка, но течение ослабевает, и его несет прямо ко мне. Я спрыгиваю с коня, кидаюсь к малышке, выхватываю ее из воды и прижимаю к себе. Саврасый начинает плыть, а я нащупываю ногами дно и отпускаю повод, чтобы конь вернулся на берег, пока я борюсь с течением. Малышка не плачет. Она совсем голенькая – то ли упала в воду без всего, то ли река унесла пеленку, – а ее ручки и ножки не двигаются. Она крупнее Ульфа, старше, крепче, но все равно такая маленькая и скользкая, что я боюсь выронить ее обратно в воду. Я кладу ее животом себе на плечо и начинаю постукивать по спине одной рукой, а другой придерживаю ножки, стараясь не потерять равновесие по пути к берегу. Несколько мужчин уже бегут ко мне. Мать еще не выбралась из воды, хотя она уже почти у берега. Я опускаюсь на колени, кладу малышку на песок и переворачиваю на бок, продолжая похлопывать ее по спине. Внезапно из посиневших губ выливается вода. Девочка тут же начинает кричать и отбиваться, размахивая ручками и ножками. Я подхватываю ее, укладываю животом поперек своей руки и еще немного стучу по спинке.
Когда первый из мужчин добегает до меня – его волосы развеваются, а штаны и мокасины насквозь мокрые, – я встаю и протягиваю ему разъяренную девочку. Тот забирает ее, осматривает и передает подоспевшему старику. Я показываю жест, означающий «хорошо», и мужчина кивает, повторяя тот же знак.
– Атт, – говорит он, и я узнаю это слово: «Хорошо».
Через несколько секунд до нас добегает мать, запыхавшаяся, вся в слезах, с пустой намокшей сумкой за спиной, и хватает плачущую дочь. Она благодарит меня, покачивая малышку и прижимая к груди, успокаивая не только ее, но и себя. Женщина все еще плачет, и слова, срывающиеся с ее губ, звучат неразборчиво, но я вдруг осознаю, что не просто понимаю ее. Я ее знаю.
– Ана? – ошарашенно выдыхаю я.
Та поднимает взгляд, словно пелена эмоций вдруг спала, и замолкает на полуслове.
– Джон Лоури? – спрашивает она, потирая глаза, как будто не верит тому, что видит. – Джон Лоури? – Ана произносит мое имя точно так же, как Дженни, и я со смехом заключаю ее в объятия и целую в макушку.
Собравшаяся вокруг нас толпа начинает шуметь, увидев эти нежности, а пожилой мужчина, который добежал до меня вторым, отталкивает мои руки. Очень скоро я узнаю, что это ее отец, и моя фамильярность ему не по душе. Тогда Ана рассказывает ему и всем собравшимся, кто я такой и откуда мы друг друга знаем.
– Это Джон Лоури из далекого Миссури, – объясняет она. – Джон Лоури, мой белый братец-пауни.
