Я очень люблю слово тишина. И поскольку музыка была моей профессией, я употребляю это слово гораздо чаще, чем его употребляют люди, посвятившие свою жизнь другим занятиям. Я умею созерцать тишину: знаю, как она измеряется и ощущается. А сейчас, сидя на камне, я проживаю каждое мгновение этой тишины, простирающейся в бесконечную даль и вобравшую в себя такое безграничное количество тишины, что любое произнесенное здесь слово обретает свой первозданный смысл. Если бы я в эту минуту сказал что-нибудь, разговаривая сам с собою, как это часто бывает, то, наверное, испугался бы самого себя. Внизу на берегу матросы косят траву для симментальских быков, которые путешествуют вместе с нами. Голоса матросов не долетают до меня. Не задерживаясь на них ни мыслью, ни взглядом, я обвожу глазами огромную долину, края которой тают где-то далеко, у темнеющего свода неба. С того камня, на котором я сижу, из зарослей, виден как на ладони такой привычный и характерный земной пейзаж. Мне не надо поднимать глаз, чтобы увидеть облако: перистые облака, которые, кажется, вечно стоят вот так, неподвижно, – всего на высоте вытянутой руки, моей руки, которой сейчас я прикрываю глаза от солнца. То там, то здесь, бесконечно далеко друг от друга, высятся деревья, развесистые и одинокие, и рядом всегда кактус, словно высокий канделябр из зеленого камня, на котором отдыхают ястребы, бесстрастные и тяжелые, точно геральдические орлы. Ни шума, ни столкновений, ни шороха; ничто не шелохнется. Покой. И если вдруг зажужжит от страха попавшая в паутину муха, то жужжание ее разносится подобно грому. И снова в воздухе повисает тишина – от края до края ни единого звука. Я уже больше часа сижу здесь, сижу неподвижно, понимая, что идти куда бы то ни было бесполезно, ибо здесь ты всегда будешь в центре этого открытого со всех сторон пространства. Далеко-далеко, из камышей, растущих вокруг родника, выглянул олень. Выглянул и застыл, вскинув благородную голову; застыл над равниной, словно изваяние, будто тотем какого-то древнего племени. Он словно мифический прародитель человека, которому еще только предстоит появиться на земле; словно основатель какого-то клана, и его рогам, набитым на палку, суждено стать гербом, гимном и стягом этого клана. Видно, ветер донес до него мой запах, потому что он вдруг медленно, не торопясь пошел прочь, оставив меня один на один с этим миром. Я обернулся к реке. Воды ее так обильны, что все стремнины, водовороты и подводные камни, встающие преградой на пути неуемного падения реки, сливаются в единый пульс, который бьется в ней непрерывно, и в жару, и в период ливней, с теми же самыми затишьями и приступами, что и в далекие времена, когда человек еще не появился на планете.
Мы отплыли на рассвете, и я долгие часы не сводил глаз с берегов, вспоминая описания, оставленные братом Сервандо де Кастильехос, который ступал тут в своих сандалиях триста лет назад. Добротная старинная проза с годами не потеряла своей ценности. Если автор пишет, что камень, очертаниями похожий на ящерицу, высится на правом берегу, то я обязательно увижу камень, очертаниями похожий на ящерицу, и именно на берегу реки. Там, где автор изумляется гигантским деревьям, я непременно вижу гигантские деревья, детища тех самых, родившиеся на том же самом месте, населенные точно такими же птицами, как и тогда, и точно так же расщепленные молнией. Река из своеобразного ущелья, из теснины, протянувшейся на запад до самого горизонта, здесь, прямо передо мною, разливается во всю ширь, так что противоположный берег тает в дымке, зеленоватой оттого, что этот берег порос деревьями; эти бескрайние воды катятся туда, где в ста милях от океана начинается бесчисленная россыпь островков. Здесь, у реки, которая служит людям и источником жизни, и дорогой, теряет всякий смысл человеческая суета, и не идут в счет мелкие людские заботы. Железная дорога, шоссе остались далеко позади. И теперь вы плывете по течению или против течения. В обоих случаях вам придется примениться к непреложным законам времени. Над любым путешествием, в которое человек пускается по реке, властвует Кодекс Дождей. И я замечаю, что я сам, привыкший с маниакальной настойчивостью следить за временем, преданный метроному по призванию и хронометру по долгу службы, вот уже несколько дней как забыл о времени и появление аппетита или желание спать начал связывать исключительно с той высотой, на которой находится в этот момент солнце. И, обнаружив, что у моих часов вышел завод и они стали, я рассмеялся громко, рассмеялся, оставшись один на один с собой в этой долине, не подвластной времени. Стая перепелов вилась вокруг; капитан «Манати» звал меня обратно на корабль; его крик и вторившие ему птичьи голоса почему-то напомнили мне пение, с которым матросы дружно взмахивают веслами.
