Пытаясь осмыслить столь суровый приговор, я поделился с Сашей другой дилеммой, которую предстояло решить. Уступить настояниям Рувима или нет? Я рассказал и о предупреждении Паттерсона, и о молчаливом ободрении Наки. Пожаловался, что совсем увяз в этой затее. Только вот нужно ли мне идти этой дорогой?
Саша налил нам водки, окунул в свою стопку палец и, бормоча буддийскую молитву, побрызгал водкой во все стороны. Потом, глядя на меня единственным здоровым глазом, произнес с обычным сильным акцентом:
— Буддисты говорят: «Если смотришь в нужном направлении, все, что тебе остается — шагать вперед». Но, — с иронией заметил мой друг, — смотреть следует именно в нужном направлении.
Он заходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину и время от времени бормоча. Потом остановился и посмотрел на меня.
— Вот что, друг мой. Дорогой мой. Ковчег тебе никогда не найти. В этом ты, говоря философически, даже не сомневайся. Но возможно, — только возможно! — Ковчег найдет тебя…
Я вышел из терминала, и на меня стеной навалилась жара. Уже наступило завтра, и я стоял в международном аэропорту Гелиополиса, древнего египетского города, бывшего некогда средоточием культа Ра. Чтобы добраться до центра, я поспешно присоединился к очереди на такси. На плече у меня висела старая холщовая дорожная сумка.
В нескольких ярдах остановился сверкающий черный «мерседес» с тонированными стеклами. Заднее стекло опустилось, и Рувим безупречно наманикюренным пальцем поманил меня внутрь.
— Шалом увраха — мир и благословение, — улыбнулся он, втащил меня в прохладный салон и обнял. В отличие от большинства знакомых мне европейских евреев Рувим предпочитает избегать физического контакта, и я слегка опешил, но тоже его обнял, причем это вышло вполне естественно — я был очень ему рад.
Рувим приехал по делам в Каир, а Наки сообщил ему, когда я прилетаю. С Наки я встречался всего за день до вылета, и он даже не обмолвился, что Рувим сейчас в Каире.
Мы немного поболтали, потом Рувим пригласил меня к себе в гостиницу пообедать. За два дня пребывания в Каире он успел посетить американского посла, разных министров и промышленных магнатов. Всех-то он знает.
Рувим остановился в гостинице «Мена-Хаус», знаменитой старой гостинице — бывшем охотничьем домике правителя Египта девятнадцатого века — хедива Исмаила. Дом утопал в садах неподалеку от пирамид; когда лет десять назад я останавливался в этой гостинице, кормили там великолепно, и я очень живо помнил некое особенное египетское вино, которое там подавалось. Я обрадовался возможности возобновить знакомство с «Мена-Хаус», а еще больше — возможности выслушать новости Рувима.
На Рувиме были светлый, почти белый костюм, чистейшая панама, а бороду он подстриг так, как теперь модно у мусульман. От его ортодоксального вида не осталось и следа. На коленях у него лежали четки — тридцать три бирюзовых бусинки, — какие в ходу у немолодых египтян; на ногах красовались броские туфли крокодиловой кожи.
— Это уж слишком, — пробормотал я, кивнув на его обувь.
— Я решил, что стоит чуточку замаскироваться. Сегодня, перед тем как за тобой заехать, я встречался с очень важными учеными-мусульманами из университета Аль-Ажар — по поводу рукописей, которые я купил в Лондоне на прошлой неделе. Вот я и оделся как богатый коллекционер. Да я и есть богатый коллекционер. Паспорту меня голландский, и вообще я стараюсь как можно меньше походить на израильского еврея, который намерен подорвать фундамент мечети Омара. В Аль-Ажаре, боюсь, таких не любят.
И он расхохотался.
Следующие двадцать миль, пока мы ехали из аэропорта в «Мена-Хаус», Рувим рассказывал о своей недавней беседе с израильским экстремистом по имени Иегуда Этцион, который в тысяча девятьсот восьмидесятом году планировал взрыв мечети Омара — как способ саботирования Кемп-Дэвидского соглашения. Этцион понимал, что в случае удачи на Ближнем Востоке развернется война, и был убежден, что евреи сокрушат арабов. Теперь он боролся за строительство третьего Храма, которое, по его мнению, ускорит приход Мессии.
— Слышал, — вставил я. — Он спятил.
— Конечно. Но с возвращением Ковчега все это станет не нужно. Если Ковчег найдется, даже господствующее среди евреев мнение — а оно всегда балансировало между рационализмом и религиозной сентиментальностью — склонится к мысли о третьем Храме. Полагаю, то же самое можно сказать и о мусульманах. Они, как и мы, станут почитать Храм.
Я нерешительно кашлянул.
Рувиму удалось найти несколько весьма интересных арабских текстов, в которых как о центре ислама говорится не о Мекке, а о Иерусалиме. Ученые в Аль-Ажаре сначала были в некотором шоке, говорили с ним уклончиво, но, кажется, все же заинтересовались.
— Настоящий динамит.
— Как так? — вздрогнул я.
