– Я проклинаю тебя, Джейми. Я проклинаю тебя, чтобы ты жил на острове вечно, но взрослым. Тебе никогда больше не стать мальчишкой, но при этом ты никогда не станешь старым и не умрешь. Если тебя ранят, ты все равно выживешь. Остров не даст тебе уйти, и остров не даст тебе умереть, потому что я так сказал. А чтобы ты никогда не забыл меня и мое проклятье, я оставлю на тебе мою метку.
Он поднял саблю – и у меня не стало правой руки.
Питер улетел и оставил меня там, истекать кровью из ноги и запястья. Я был уверен, что умру – несмотря на все, что говорил Питер. На какое-то время я отключился, а когда снова пришел в себя, уже зажглась луна, а кровь остановилась.
Я сел и осмотрел ногу: хоть кровь и не текла, она была так поранена, что стоять на ней было нельзя. Из запястья торчала белая кость и свисали ошметки мышц и вен. Мне не хотелось на это смотреть. Я оторвал от штанов кусок шкуры и крепко замотал культю.
А потом я пополз с арены.
Пока я полз, я вспоминал всех мальчишек, с которыми здесь сражался. С некоторыми бой был шуточный (по крайней мере в том смысле, в каком шутки понимал Питер, потому что сколько-то крови все равно проливалось, пусть просто из расквашенного носа).
Я вспоминал всех мальчишек, которых я убил, когда бой был не шуточный. Я вспомнил, как бил Щипка по голове камнем, пока не увидел блеск кости.
Я вспоминал, как Питер сидел и смотрел, и когда бой был в шутку, и когда нет, и как ему нравилось видеть нас здесь.
Как же он должен был радоваться, глядя, как мы кормим своей кровью остров, поддерживая в Питере жизнь.
И каждая капля крови питала и мою жизнь, хоть я об этом и не знал. Потому что я верил в Питера. Потому что он мне улыбался.
Мне было тошно и стыдно – и я жалел, что поднимал руку на мальчишек, которые сюда приходили, думая, что будут жить вечно. Мне было стыдно, но им уже не услышать моих извинений.
Они все умерли. Они все умерли, а вот я буду жить и жить, и вспоминать все их лица, и помнить, как они от меня пострадали.
И я буду вспоминать тех, кого убили пираты, или крокодилы, или болезнь, или Многоглазы – и смерть не принесет мне облегчения.
Питер меня проклял, и мне никогда не уйти от этих лиц. Все те мальчишки и их трупы теперь вцепились мне в сердце, пригибают меня к земле.
Мне показалось, что я много часов добирался до ручья, который бежал вдоль луга. Я закатился в холодную воду и остался в ней, дал ей обтекать меня со всех сторон. Благодаря холоду ноге стало легче, так что я лежал в воде, пока не начал дрожать.
Я попытался встать – и не смог. Если я не получу помощи, если мне не зашьют ногу так, как я сам это делал, тогда она не заживет как следует и я не смогу нормально ходить.
Я нашел длинную палку, которая могла послужить костылем, и сумел на нее опереться. А потом медленно, очень медленно, я заковылял по лугу.
Я прошел его примерно до половины, когда на тропе, идущей снизу, появилась какая-то фигура. Я прищурил глаза – и потом рядом с большой фигурой появилась маленькая.
Кивок и Чарли.
Чарли бросился ко мне с криком:
– Джейми! Джейми!
– Ты не послушал меня, – проворчал я. – Опять.
– Мы пришли тебе помочь, – сказал Чарли, – как ты всегда помогал нам.
– Не верили, что я смогу его победить? – спросил я беззлобно. – Я ведь всегда был победителем на Битвах, забыли?
– Не забыли, – ответил Кивок. – Но мы знали, что Питер сжульничает.
И тут пришли слезы – слезы по всему, что я любил и потерял – слезы, которые я не смог пролить по Сэлли, которые не догадывался пролить по моей маме.
Все эти мальчишки. Все эти трупы. Вся эта тяжесть у меня на сердце.
Сэлли. Моя мать.
А тот человек, которого я хотел бы увидеть мертвым, никогда, ни за что не умрет.
– Он сжульничал, – прорыдал я, – точно.
– Он всегда так делает, – сказал Кивок. – Он ни за что не позволил бы тебе победить.
Кивок и Чарли заботились обо мне, пока я не выздоровел. В те дни мы не видели Питера, и Динь-Динь тоже… да и вообще никого. Кивок показал мне то место, где он похоронил Тумана, и мы часто находили его там на закате, тихо разговаривающим с братом. Я старался не слушать, о чем он говорит. Это касалось только Кивка и Тумана.
Мы жили на лугу, пока я не смог ходить без палки. Я счел своим наказанием то, что мне пришлось оставаться рядом с тем местом, где я по желанию Питера убил столько мальчишек – убил, считая, что это весело.
Каждый день я смотрел на свое запястье, на то место, где у меня была рука – на метку, которую когда-то раздавал я, и которая теперь принадлежала Питеру.
В тот день, когда я снова смог нормально ходить, мы ушли с этого места крови – с места, где жизнь Питера кормилась на мальчишках, умиравших на Битве. Я не возвращался туда после того, как мы с Кивком и Чарли оттуда ушли.
Мы пошли к пиратам, конечно же.
Меня больше не зовут Джейми. Я закрыл культю крюком – и это стало моим именем.
На самом деле это правильно: ведь Джейми был мальчишкой. Глупым мальчишкой, который считал, что сможет поступать правильно, который считал, что сможет убежать от чудовища по имени Питер.
