Уборщик оторвал взгляд от беснующейся Джессики. Варинг стоял не более чем в десяти шагах от него, но старые глаза показывали ему лишь неясный силуэт, размытый контур человека, над которым мигает старая лампа дневного света, а дальше, прямо по коридору, виднеется белый пятачок – выход. Старый уборщик знал это, потому что ходил по этому коридору каждый день последние семь лет. Но сегодня что-то было не так. Пятно света было другим. Более четким. Вернее, не пятно, а человек, вошедший в открытые двери. Старик видел его так хорошо, как если бы у него убавились добрые полсотни лет. Образ был четким и ясным. Мужчина, чуть за тридцать. Смуглая кожа. Обнаженный, покрытый татуировками торс. Старый уборщик мог различить даже крохотные рисунки. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума. Голова закружилась, мир покачнулся. Он заставил себе перевести взгляд на Варинга – ничего, лишь неясный, размытый контур.
– Не бойся. Ты не сошел с ума, – сказал Джамил.
Порывистый ветер бил его в спину, придавая сил. Ветер шептал ему, что старик нуждается в нем, нуждается в Боге, которого он, Джамил, уже нашел.
– Я покажу тебе, – пообещал ему Джамил, отправляясь в море, на дне которого хранились жемчужины воспоминаний.
Синие воды сомкнулись над головой. Джамил добрался до дна. Очередная раковина и жемчужина внутри ждали его, но на этот раз жемчуг воспоминаний предназначался не ему. Его ждал новый владелец. Новобранец. Первый, кому Джамил покажет открывшуюся ему истину, представший перед ним свет. Момент показался крайне волнительным. Руки предательски дрогнули. Раковина была уже открыта, но жемчужина, которую он достал, выпала из нее и начала медленно опускаться на дно.
Джамил почувствовал, что ему срочно нужно сделать вдох, но и упустить жемчужину он не мог. Он чувствовал, что просто обязан достать для старика именно эту жемчужину, именно это воспоминание. Поэтому он нырнул за ней. Легкие вспыхнули огнем. Джамил знал, что все это происки его отца, которого он уже однажды победил и оставил где-то здесь. Он знал, что это именно он как-то подстроил это. Возможно, отец хотел сам достать эту жемчужину и передать ее старику, чтобы вернуть себе утраченную власть, но Джамил не собирался ему позволить сделать это. Пусть даже ценой своей жизни, но он не отступит, не сдастся.
Достигнув дна, он ухватил жемчужину в последний момент, за мгновение до того, как она сгинула за рифом. Нет. Не сгинула. Джамил знал, что там, в темноте, эту каплю света поджидает раскрытая ладонь отца. Но отец снова проиграл. Тяжело дыша, Джамил вынырнул на поверхность моря и протянул к старику руку с жемчужиной. Солнечные лучи отразились от нее, ослепив глаза. Море расступилось. Свет залил все вокруг. Свет истины. Седой уборщик видел его, но не мог ни отвернуться, ни закрыть глаз. По его изъеденным щекам катились слезы.
– Смотри же! – шептал ему Джамил, отправляя уборщика в день, когда он спустился в колодец.
Черная, пропахшая неизвестностью и страхом бездна разверзлась перед глазами старика. Бездна, в которую можно шагнуть, но от которой нельзя уйти. Она звала его, вращалась вокруг него, нависала над ним. Старик пошатнулся, потерял равновесие и полетел на дно колодца, в пучины времени и пространства. Тьма проникла в него, разорвала на части его плоть, но он не утратил способность мыслить. Он просто стал другим. Стал существом без плоти, над которым не властны прежние законы. Нет больше плохого зрения. Нет больше старости и изношенных суставов, которые бастуют каждое утро, отказываясь поднимать его уставшее тело с кровати. Все изменилось. Все стало другим. Легким, свободным, неземным.
Старик подумал, что умер и попал в рай (или ад?). Последнее напугало его, но тьма начала расступаться. Он увидел своих родителей. Они были молодыми. Они звали его. И он бежал к ним, в их распахнутые объятия, как бежит ребенок. Да он и был этим ребенком. Но видение развеялось, отправив его дальше. Образ родителей растаял в воздухе, став светом, энергией. Ему хотелось попросить их вернуться, но он не смог произнести ни одного слова. Он стал таким же светом, как и они. Стал частью чего-то огромного и древнего. Настолько древнего, что мир, где он жил прежде, показался ему младенцем, только что покинувшим утробу матери. Он плакал и кричал. Но он был прекрасен – этот юный, зарождающийся мир. Мир, который рано или поздно придет на смену древней энергии, но не сейчас. Сейчас он еще слишком молод, слишком беспомощен.
