Кишлак Карами пока держится. В том районе провели операцию (тогда и погиб Кизилов). Но без особого успеха. Только мы ушли, как духи опять заполонили всю округу. Мне кажется, впрочем я почти уверен, что весь «коммунизм» держится в Карами на воле одного человека – Ахмада. И если его убьют – ворота в крепости откроются сами собой. Если не случится худшее и его не выдадут свои же. Ведь всякая затянувшаяся борьба теряет в конце концов свой смысл. Тем более что это борьба между соплеменниками.
…Ну а я вскоре подорвался на небольшом фугасе, свалился с брони и выбил себе передние зубы. Такие дела. С тех пор я немножко контужен, речь у меня присвистывающая, и я больше помалкиваю. Может быть, из-за всего этого меня и потянуло на воспоминания. Остался мне последний месяц. Самое трудное время, когда уже ни во что не веришь, даже в свою судьбу. Роту мне не обещают, говорят, в Союзе будет видно. Я по-прежнему холост, но если успею вставить зубы, поеду в Киев и найду Оксану, чудный голос которой занесли однажды эфирные ветры в далекую страну Афганщину.
Это было в мае, в Панджшере. Жара, помню, стояла неимоверная: на броню плюнешь – через полминуты сухо. А в Панджшере в то время сильные бои шли. Три дня батальон выбивал душманов с высот. Выбили. Мои ребята держались уже из последних сил. Тогда у меня в роте впервые потери были. После боев отправили нас на короткий отдых. Расположились в палатках, отоспались немного, а наутро вызывает меня командир полка подполковник Герасимов. Здоровый такой дядя, голос грубый, а нрав – не дай бог в провинность попасть. Говорит:
– Поедешь, Егоров, сопровождать писателя, – и называет фамилию, которая мне ничего не говорит. – Он – контр-адмирал, работает в газете «Правда».
– Ясно, – отвечаю без всякого выражения, мол, ездить с писателями – самое обычное для меня дело.
К тому времени я давно уже разучился удивляться. Вот, говорят, что на войне ожесточаешься. Нет – просто становишься ко многому равнодушным.
– Выезд в четырнадцать, – между тем говорит Герасимов. – Возьмешь три бээмпэшки. И смотри, за каждый волосок на его голове отвечаешь!
Ну, конечно. Писатель! Хотя, честно говоря, мне эта миссия сразу не по душе пришлась. Уж лучше на обычные боевые. Но приказ есть приказ, никуда не денешься.
Сопровождать надо было в соседний полк. Рядом находилась афганская часть. Именно у афганцев ему что-то понадобилось.
– Задача твоя, – говорит мне командир, – привезти его обратно и не позже шестнадцати тридцати.
Это, как говорят, и коню понятно. Позже – темнеет. Как любил выражаться Герасимов, наступает «час длинных ножей». Сказал он это – и тут увидел у меня на шее цепочку. А в Афгане я носил небольшой амулет – тигровый коготь. Жена заставила надеть, когда уезжал. Я отказывался, но она все настаивала, и мне пришлось согласиться. «Он будет хранить тебя», – говорила она. Я же в душе усмехался женским предрассудкам… Тигровый коготь был семейной реликвией. Отец ее служил в Уссурийске, получил этот коготь в подарок от какого-то охотника. Тот утверждал, что коготь тигра оберегает от всяческих бед и напастей.
Ну, вот. Увидел, значит, Герасимов мой амулет и сразу:
– А это что за ерунда?
Не успел я и рта раскрыть, как он схватил его своими большими пальцами. Хрясь! Цепочка лопнула. Я даже объяснить ничего не успел, потому что как раз в эту минуту к штабу подкатил бэтээр. Увидел его командир – и навстречу к нему. Герасимов имел редкую способность переключаться. Ручаюсь, что обо мне он тут же забыл. Я же только растерянно посмотрел ему вслед. Вижу, цепочка змейкой выскользнула у него из руки, а сам коготь так и остался зажатым у него в кулаке.
Что делать? Бежать за командиром? Я наклонился, подобрал цепочку. Жаль талисмана. В Афганистане я уже совсем по-другому относился к этой вещице и, глядя на нее, всегда вспоминал день прощания с женой.
Эх, командир, командир!
Из машины тем временем вылез невысокий, плотный мужчина, лет пятидесяти, в защитном комбинезоне. Он снял шапку с козырьком, достал платок и стал вытирать пот. Жарко!
«Писатель», – догадался я. Человек этот был почти лыс, и я рассмеялся, когда вспомнил о предупреждении командира оберегать каждый волосок. Следом с броника спрыгнули здоровенный старший лейтенант-десантник и еще невысокий подполковник.
Герасимов подошел, поздоровался со всеми. Писатель тут же стал говорить что-то насчет дороги. А Герасимов, молодец, отговаривает его от поездки. Но товарищ попался несговорчивый и все доказывал, что ему нужны личные впечатления и причем немедленно. Чем закончился разговор, я не слышал, потому что отошел в сторону. Они еще о чем-то долго говорили. А командир все время прижимал правую руку к сердцу и картинно отводил ее в сторону. Потом Герасимов вспомнил обо мне и позвал.
– Вот, Тимофей Аркадьевич, старший лейтенант Егоров. Командир роты. Дорогу знает, сам – офицер боевой, как говорится, проверенный…
