Речь Гершановича походила на речь человека, находящегося в сновидении, точно главное его сознание было занято в невидимом для нас мире, и до нас доходил лишь слабый свет его удаленных мыслей. Он назвал себя седьмым человеком и говорил, что с ручной гранаты он не подвинул предохранителя, потому что предохранитель был тугой и было некогда его двигать, а тугим предохранитель оказался оттого, что работа отдела технического контроля поставлена не на должную высоту, не так, как в его Минском облкустпромсоюзе.
Затем Гершанович говорил нам более ясно, что он брал домой вечернюю работу; ему нужны были деньги, потому что детей он нарожал пять человек и все его дети росли здоровыми, ели помногу, и он радовался, что они поедают его труд без остатка, и он приучал себя спать мало, чтобы хватало времени на сверхурочную работу; но теперь ему можно было спать долго и ему можно даже умереть –
кормить ему больше некого: все его дети, жена и бабушка лежат в глиняной могиле возле Борисовского концлагеря, и там еще с ними лежат вдобавок пятьсот человек, тоже убитых, – все они голые, но сверху они покрыты землей, летом там будет трава, зимой лежит снег, и им не будет холодно.
– Они согреются, – говорит Гершанович. – Скоро и я к ним приду, я соскучился без семьи, мне ходить больше некуда, я хочу проведать их могилу..
– Живи с нами, – пригласил его один красноармеец.
– Я буду здесь жить, а они будут там не жить! – воскликнул Гершанович. – Им так нехорошо, им невыгодно –
где же правда?.. Нет, я пойду к ним через смерть во второй раз. Один раз не дошел, теперь опять пойду.
И он вдруг вздрогнул от темного воспоминания:
– И опять я не умру. Убивать буду, а сам не умру.
– Почему? Это как придется, – сказал ему слушавший его красноармеец.
– Так опять придется, – произнес Гершанович. – Фашисту жалко смерти, он скупой, он одну смерть нам на семерых давал – это я им такую рационализацию изобрел, а теперь еще меньше будет давать: немец бедный стал.
Мы не поняли тогда, что хотел сказать Гершанович, мы подумали: пусть он бормочет.
Вскоре к нам пришли четверо партизан. Они, оказывается, давно знали Гершановича как бойца партизанской бригады имени N и сказали нам, что Гершанович – это великий мудрец и самый умелый партизан в своей бригаде.
Семья его действительно была расстреляна под Борисовом, когда там расстреляли сразу полтысячи душ, во избежание едоков и евреев.
– А его самого смерть ни разу не взяла, хоть он и не прочь, – сказал один новоприбывший партизан. – Оно понять можно – почему это так: Осип Евсеич человек умный, и смерть ему нужна не глупее его, а фашист воюет шумно, бьет по дурости, – это еще нам не погибель. . В Минске
Осипу Евсеичу пуля прямо в голову шла – и с ближнего прицела, – а в голову внутрь она не вошла, он ее заранее мыслью упредил. .
Мы сказали, что этого не может быть.
– Может, – сказал партизан. – Это кто как воюет. Если воевать умело, то – может быть.
В доказательство он первый попробовал пальцами затылок у Гершановича; потом то же место попробовали мы
– там под волосами была вмятина в черепе от глубокого ранения.
3
Поживши еще немного с нами, поев хорошей пищи, Гершанович стал более разумным и обыкновенным на вид, и тогда он снова ушел в дальний тыл врага, вместе с четырьмя партизанами. Он хотел вторично пройти тою же дорогой, где его не одолела смерть, где он не довершил своей победы, и потом вернуться к нам в скором времени.
Одетый в белорусскую свитку, обутый в лапти и вооруженный, Гершанович ушел ночью во тьму врага, ради его гибели и ради того, чтобы проведать своих мертвых детей.
Дойдя до Минска по партизанским дорогам, Гершанович отошел от своих спутников и снова, как и в первое свое путешествие, вышел в сумерки на окраину города. Он шел одиноко в тихом сознании, понимая мир вокруг себя как грустную сказку или сновидение, которое может навсегда миновать его. Он уже привык к безлюдию, к смертным руинам немецкого тыла и к постоянному ознобу человеческого тела, еще бредущего здесь живым.
Гершанович пошел мимо лагеря для русских военнопленных. Там за проволокой никого сейчас не было видно.
Потом поднялся вдали русский солдат и пошел к проволоке. Он был одет в обгорелую шинель и без шапки, одна нога его была босая, другая обернута в тряпку, и он шел по снегу. Двигаясь на истощенных, трудных ногах, он бормотал что-то в бреду, – слова своей вечной разлуки с жизнью; затем он опустился на руки и лег вниз лицом.
У въезда в лагерь было людно. «И тогда было людно, –
вспомнил Гершанович, – здесь всегда есть люди».
На скамье, возле контрольной будки часового, сидели двое фашистов, это были старшие стражники из гестапо.
Они молча курили трубки и улыбались тому, что видели перед собой.
Двое русских пленных в исправной воинской одежде и сытые на лицо гнали из лагеря других двоих людей, тоже русских пленных, но столь исхудалых, ветхих и равнодушных, что они казались уже умершими, бредущими вперед чужою силой.
