Грязнов никогда не видел управляющего в такой растерянности. Едва заметная усмешка таилась в жестких, проницательных глазах. Выслушав Федорова с полным вниманием, он, будто ничего не случилось, сказал:
— Рабочие с плотины сообщают, что вода идет на подъем.
— При чем тут, сударь, вода? — обиделся управляющий.
— Река вышла из берегов, предполагается подъем сверх нормы. Возможно, это нарушит работу котельной левого крыла.
— Час от часу не легче, — проворчал управляющий. — Однако меня занимает другое. Что прикажете делать? Рабочие ждут ответа.
— Я бы подождал завтрашнего дня, — посоветовал инженер. — Люди переволнуются, и завтра новые расценки уже не покажутся такими страшными.
Простота и легкость, с какою отнесся молодой инженер к его тревоге, возмутили было управляющего. Но, подумав, он решил, что это самое естественное — подождать до завтра. Старые расценки можно будет вывесить в самый последний момент. Со слесарями договориться проще… И он уже добрее взглянул на Грязнова.
— Послушаюсь вас, голубчик. Будем ждать.
Про себя подумал: «Странно, но при нем я становлюсь увереннее. Сам бог послал такого помощника!»
Предсказание Грязнова оправдалось. На следующий день смотрители доложили, что фабрика работает нормально. Федоров успокоился, прождал еще день, а на третий с отчетом владельцу выехал в Москву.
Весна началась особенно бурно. После небольших морозов подул западный влажный ветер и стал сгонять снег. По склонам к Которосли понеслись талые воды, в какие-то два-три дня подперли лед. Он почернел, вздулся и пошел лавиной на остроугольные быки, поставленные перед плотиной, вставал торчком, со скрежетом разламывался и рвался через открытые улевы на простор, к Волге. Вода в Которосли поднялась до угрожающей красной отметины, а в лесах, густо разросшихся по берегам, еще полно было снега. Бывалые люди говорили, что наступившая весна — одна из тех редких, когда заливается весь Ивановский луг между городом и фабричной слободкой.
По утрам, когда рабочие шли на смену, туманная сырь стлалась на раскисшую землю. Знобко поеживаясь, прыгали через глубокие лужи, торопились выбраться на дощатый тротуар. В густом людском потоке передавались последние новости.
Два дня надеялись мастеровые, что управляющий прикажет снять новые расценки. Оба дня собирались выборные в каморке Федора Крутова и расходились, объявляя: надо ждать. И вдруг известие: управляющий уехал, и никто не знает, когда он вернется.
Об отъезде услышали от хромого, изможденного болезнью Коськи Заварзина. Месяц назад оборвалась подъемная клеть, груженная железными ящиками и пряжей. Заварзину, находившемуся в клети, изуродовало ноги. В фабричной больнице доктор Воскресенский подлечил его, выписал костыли. На Коськин вопрос: сможет ли он теперь работать — доктор пожал плечами, посоветовал хлопотать пособие.
В конторе особенно не спорили, велели расписаться в том, что за увечье он, Заварзин, получает двадцать пять рублей и этим вполне удовлетворен, обид на администрацию фабрики не имеет.
Двадцать пять рублей — деньги! Два месяца каторжной работы! Обрадованный Заварзин пришел поблагодарить доктора за совет, а тот, обозвав его безмозглым идиотом, выгнал. Направляя увечного в контору, Воскресенскому и в голову не приходило, что Коська вместо пожизненного пособия согласится на подачку.
Гремя костылями, Коська поднялся в контору, стал шуметь и требовать управляющего. Конторщиков, что совали ему под нос подписанный им лист, обругал: «На обмане живете, кровопийцы!»
Вот тогда ему и сказали, что управляющий в Москве и когда будет на фабрике — неизвестно.
В тот же день эта весть облетела слободку. Тревожный шепот мутил горячие головы.
— Перевязать всех да с берега вниз головой. Со льдом унесет. Доколе терпеть обман?
— За ними сила — полиция, — охлаждали пыл более осторожные. — Только подумаешь перевязать, а уж схватят.
— И полицию туда. Как летось наподдавали на Ивановском лугу.
— Опять прибегут фанагорийцы.
— Солдат — свой брат, поймет. Чай, тоже не сладко живется…
— Что им до нас. Свое бы брюхо было сыто.
Вечером в каморке Крутова опять собрались выборные. Женщин с ребятами отправили в коридор. Василий Дерин шепнул Егору, чтобы толкался у двери и, если кто захочет войти, дал бы знак. Прокопий остался послушать. Не было Паутова, который сказался больным. На самом деле жена его, рябая Марья, узнав, что он ходил к управляющему, переполошилась и решительно заявила: «Им терять немного: Андрюха, как перст, один, Крутов — бобыль, у Дерина тоже не ахти ртов сколько. А у тебя семья. Не пущу!.. Глядите, больше других ему надо! Социлист какой!»
Когда Федор пошел звать его, «социлист» лежал на постели, укутавшись драным одеялом, и тоскливо смотрел в потолок.
— Вы уж без меня… Занемог, видишь, — виновато стал объяснять Крутову.
«И так поступят многие, — подумалось Федору. — Стоит припугнуть — и смирятся».
