— Эх, твое благородие, а говорил, что никто не тронет, негоже так…
— Уведи! — хмуро бросил Цыбакин заглянувшему в дверь дежурному.
Вызывать в эту ночь Крутова пристав не решился.
Казармы гудели возмущенными голосами. В шестом корпусе Марья Паутова будоражила людей криками:
— Кровопийцы! Мучители! Креста на них нет… До царя-батюшки дойду! Он так не оставит.
Случайно подвернувшемуся полицейскому служителю вцепилась в волосы, царапала, наровя достать до глаз.
— Дура баба, — уговаривал он ее. — Угомонись!..
Каморка Прокопия Соловьева не закрывалась. Шли со всех трех этажей и из других казарм, тихо проходили вперед и, постояв в молчании, освобождали место для других.
Прокопий лежал в пахнущем сосной гробу на сдвинутых столах — обмытый, в белом саване. Восковые руки сложены на груди, на узком желтом лбу белел бумажный венчик. В переднем углу под иконой теплилась лампада. Горели свечи в изголовье гроба и по бокам. Их пламя вздрагивало от дыхания людей.
Опустившись на колени, тихо выла Евдокия. Ребятишек Марфуша увела на свою половину. Они жались к ней, со страхом поглядывали на священника в золотой шуршащей ризе, который вместе с дьячком готовился к отпеванию.
Во время молитвы затих сдержанный плач, умолкли голоса. Но когда священник возвестил: «Придите, последнее целование воздадим, братия, усопшему», — раздирающий душу вопль разнесся по каморке. Выли женщины, молча вытирали глаза мужчины. Стали подходить к покойнику прощаться. Священник тем временем посыпал земли на грудь Прокопию, поправил бумажный венчик на лбу и вложил в руки листок бумаги: молитву — паспорт на тот свет.
Расходились, спрашивая вполголоса, когда будут хоронить и станут ли еще раз отпевать на кладбище. Евдокия была как в забытье. Все хлопоты приняла на себя тетка Александра.
В каморках кто-то распустил слух, что о злодействе фанагорийцев сообщено московскому генерал-губернатору, дядюшке нового царя, и теперь будто бы он, спешно собравшись, едет чинить расправу над солдатами. Так велико было желание добиться справедливости, что поверили.
— За это им здорово влетит. Где это видано, чтобы безоружную толпу прикладами да пулями.
По этажам кричали:
— Собирайтесь встречать! Все пойдем! Пусть узнает правду…
Едва забрезжило, к Московскому вокзалу потянулись фабричные — встречать генерал-губернатора. Шли толпами, молчаливые, решительные.
Собравшись все вместе на широкой вокзальной площади, выложенной ровным булыжником, пошумели, пошумели и вдруг поняли, что великому князю не до их горестей. Зачем он сюда поедет? Ворон ворону глаз не выклюет.
С московским поездом прибыл владелец фабрики Карзинкин. Стараясь не попасться рабочим на глаза, сел на первую попавшуюся пролетку и уехал.
Обратно фабричные шли с песнями. В первом ряду взметнулся на палке флаг, сделанный тут же из красной рубахи. Обыватели стояли на улицах, выглядывали в окна— такое зрелище в городе видели впервые.
У полицейской части остановились и потребовали освободить арестованных. Пристав Цыбакин отказал. Тогда передние ворвались в помещение. Дежурный, опасаясь, что взломают двери, сам выпустил узников. С криками радости встретили их появление. Но радость заглохла, когда стали рассказывать, что произошло на фабрике. Кроме того, что убит Прокопий Соловьев, двенадцать человек тяжело ранено, среди них «социлист» Паутов, стоявший в стороне у каморок…
Федор протиснулся к Марфуше, крепко обнял, поцеловал. Она притихла на его груди. Не могла справиться со слезами.
— Никуда больше не отпущу. Со мной будешь.
Он мягко оттолкнул ее, смущаясь любопытных глаз.
— Не сейчас, дома… обо всем…
Тут же, на виду у полицейских, договорились: на работу не выходить, пока не будут наказаны виновники расстрела.
Карзинкин, коренастый, мужиковатого вида, с черной густой бородой, переполошил служащих. Никогда еще владелец фабрики не появлялся в конторе таким мрачным. Хмурясь, едва ответил на поклоны и, не задерживаясь, рывком открыл дверь кабинета управляющего. Федоров как-то слишком суетливо выбрался из-за стола. Поздоровавшись, виновато моргнул:
— Разгневался на нас господь бог. Какой случай…
Карзинкин прошел мимо него, словно не заметив.
Грязнову, скромно стоявшему у окна, подал руку. Четко и раздельно сказал ему:
— Господин директор фабрики, извольте распорядиться о полном расчете рабочих и новом найме…
— Да, но… — захлебнулся молодой инженер, не сразу уяснив смысл услышанного. Беспомощно повернулся к Федорову. Тот нервно вертел в руках серебряный колокольчик.
— Примите дела у бывшего управляющего в эти дни, пока я буду здесь. Вам понятно?
— Да, — ответил Грязнов.
И, не простившись, так и не удостоив Федорова взглядом, владелец вышел. Управляющий, старчески шаркая подошвами (Грязнову показалось, что он сейчас упадет), побрел из кабинета. Инженеру на какое-то мгновенье стало жалко его…
Однако не время было размышлять о том, что произошло. С этой минуты он директор фабрики и надо действовать.
