Катя молча и осторожно прижалась щекой к его плечу. О чем-то канючили Юрка и Гера, что-то говорил Белый, ему отвечали сразу Вера и Муравьев, что-то шептала Катя, а Женька молчал и счастливо улыбался — все было так, как должно быть в день рождения, когда тебе не пятнадцать и даже не двадцать, а все тридцать лет.
— Муравьев, — тихо шептала Вера, — как ты сюда попал?
Катя их усадила рядом за дальним торцом стола. Сама устроилась справа, возле Женьки. Белый хозяйничал с бутылками напротив. Дальше сидел худой, горбоносый, с черными, как донецкий уголь, волосами старший лейтенант, который неожиданно для Веры и Кати привел с собой Кристину Галкову. Знай Кристина, куда ее ведут, в жизни бы не пошла! Но она быстро освоилась и была счастлива, что попала к своим. Смотрела на всех с восторженной готовностью.
— Коля Муравьев, — продолжала тихонько Вера, — оставь в покое Кристину. Каким образом ты здесь очутился?
— С помощью метлы и ступы.
— Муравьишкин, я серьезно. Мы ведь уже не в школе.
— Белый позаботился.
— А зачем?
— Не знаю.
— Надолго?
— Не знаю.
— А знаешь, Муравьишкин, я только вчера тебя вспоминала. — Вера засмеялась открыто и счастливо, будто сбылось какое-то доброе предзнаменование.
— Сочиняешь ведь, — сказал Муравьев с недоверием, потому что он ее вспоминал так редко и смутно, что будет точнее, если сказать не вспоминал совсем.
— Помнишь ледоход на Мокше? — продолжала Вера. — Как ты хотел прокатиться на льдине, помнишь? Ведь я тебя, можно сказать, спасла от ужасной смерти. Помнишь?
— С того дня я влюбился в тебя. Ты должна была это заметить.
— Заметила…
— Но не оценила.
Оба замолчали. Дальнейшее развитие темы вело к каким-то неожиданным и, может быть, неуместным здесь поворотам. Но Вере молчать совсем не хотелось. Ей хотелось говорить — спрашивать, рассказывать самой.
— Где ты живешь?
— В гостинице.
— А где твоя Лена?
— Во Львове.
— Когда она приедет?
— Не знаю.
— Ничего ты не знаешь. Хоть что-нибудь ты знаешь?
— Что-нибудь знаю.
— Что, например?..
— Что я существую, что сегодня суббота, что меня посадили рядом с очень красивой женщиной…
— Муравьев, — Вера вспыхнула и опустила глаза, — в школе ты говорил, что я уродина.
— Не помню. Не мог я так говорить.
— Говорил.
— Наверное, со зла. Я ведь любил тебя. А ты… ноль внимания.
— Любил… А конфеты Ленке отдавал.
— Что было, то было. Выпьем?
— Выпьем…
То ли от выпитого вина, то ли от неожиданной встречи у Веры легонько кружилась голова, ее не покидало ощущение праздничности и легкости, словно все происходящее было не наяву, а в хорошем сне. Собираясь на эту вечеринку, она была готова к тому, что ей придется потихоньку проскучать вечер в компании счастливых и благополучных людей. Так уже было не раз и не два… Иногда ее кто-то провожал домой, но чаще Катя и Женька вызывали по телефону такси и кто-нибудь попутно отвозил ее к дому.
Сегодня Вера не поглядывала украдкой на часы, что висели у нее за спиной и бесшумно вращали стрелки, не отодвигалась от соседа на «безопасную дистанцию», не боялась, что опьянеет и наделает глупостей. Она забыла о времени. Соседство Муравьева приятно волновало школьными воспоминаниями — ведь четыре года просидели за одной партой, — придавало ей смелость и решимость. Ей даже хотелось опьянеть и наделать каких-нибудь глупостей. Ну хотя бы разбить бокал или тарелку. Ей хотелось говорить и смеяться, что-то делать, кого-то теребить.
— Коля, а ты видел на Севере белого медведя?
— Видел.
— Большого?
— С меня.
— А северное сияние? Видел?
— Обязательно.
— Красивое?
— Как ты.
— Невозможный тип. — Вера толкнула его в плечо, почувствовав на щеках жар, опустила голову.
Ей очень хотелось спеть, но сегодня, как назло, никто не просил об этом. Белый был целиком поглощен разговором с Кристиной, Катя и Женька влюбленно глядели друг на дружку, а Муравьев ведь и не знает, что Вера умеет петь, что в студенческие годы получала на смотрах грамоты и призы. Муравьеву вообще не до нее, его одолевают вопросами Катины близнецы, а когда они удаляются в спальню, Муравьев, как и Белый, не отрывает глаз от Кристины.
— Ну что ты все на нее смотришь? — тихо шепчет Вера. — Хочешь познакомиться?
— Ты угадала.
— Зачем? Она уже занята.
— Отобью.
— Так тебе понравилась?
— А что, она интересная. Похожа на одну польскую актрису. Не родственница?
— Ты ошибся. У нее немецкая национальность. Дедушка ее — немецкий коммунист. Воевал за Советскую власть в дивизии Котовского.
— Значит, она немецкий знает.
— Это важно?
— Еще бы!
— Я тоже знаю.
— Ну да?! — Он так удивленно-радостно сказал это «ну да?!», что все посмотрели в его сторону.
— Зачем тебе немецкий?
— В какой степени ты знаешь этот язык?
— Читаю Гейне, понимаю Гёте. Без словаря. Какая это степень, по-твоему?
— Превосходная, — шепнул он. — Я больше не смотрю на эту красивую немку. Все внимание — тебе. Тем более что ты красивее ее во сто раз.
— Коля, прекрати.
— В тысячу раз! Мне надо перевести одну статью в немецком журнале. Поможешь?
— Ладно, переведу.
