— Блондинка с зелеными глазами. Как интересно. Я думал, ты поклялся больше не создавать нас, — говорит Генри. — На самом деле, я отчетливо помню, как ты это сказал.
— За домом присмотрели? — спрашивает Лукас, игнорируя вопрос.
— Да. — Генри берет меня за руку и вытаскивает из постели. — Ну что ж, сестренка. Давай приведем тебя в порядок. В конце концов, нам нужно поддерживать репутацию семьи.
— Сначала ей нужно поесть. — Лукас выходит из комнаты и возвращается с пакетом крови в каждой руке. — Холодильник уже заполнен. Вот. Держи аккуратно. Ты же не хочешь его порвать.
— Спасибо. — Я кладу трубку между губами и начинаю потягивать.
— Ты одна из них, да? — спрашивает Генри. — Признаю, пакеты с кровью практичны, но вряд ли заменят настоящую кровь.
Лукас поднимает свои темные брови.
— Я пытался ей сказать, но она счастлива, так что…
— Я действительно очень рад тебя видеть. — Генри раскрывает объятия. — Как насчет объятий?
— Не заставляй меня убивать тебя, — говорит Лукас.
— Язык любви отца — угрозы смерти, — шепчет Генри. — Постарайся не принимать это на свой счет. Очень трудное детство. Даже Фрейд не смог с ним разобраться, хотя, конечно, пытался в течение долгих лет.
— Есть ли еще братья и сестры? — спрашиваю я.
Лукас хмурится. Должно быть, это его запасной вариант.
— Ни одного, кого бы я мог вспомнить сейчас.
— Отец провел первые несколько сотен лет в роли шпиона и бандита. Из-за этого он не склонен доверять, — говорит Генри. Он снова поворачивается к Лукасу. — Я почти забыл, насколько ты некомпетентен. Ты же знаешь, что мы, мужчины, теперь лучше разбираемся в своих чувствах. Мы действительно говорим обо всем. Иногда мы даже плачем. Тебе стоит как-нибудь попробовать.
Несмотря на то, что Генри надулся, в моем сознании появилось слово «радость». Он безмерно рад этому воссоединению со своим сыном. И то, что эти слова все еще постоянно приходят ко мне в голову, очень интересно. Мне нужна любая помощь, чтобы ориентироваться в этом новом мире.
Мы переходим в гостиную, где Генри опускается на голубой бархатный диван. Поставив на антикварный фонограф альбом Эллы Фитцджеральд, Лукас грациозно усаживается в черное кресло с откидной спинкой. Самое большое кресло в комнате. Оно похоже на трон, что вполне логично. Я свернулась калачиком в углу черного кожаного дивана. И ура, что я ничего не сломала за сегодняшний вечер. Вся мебель кажется прочной. Может, для защиты от вампиров, которые не знают своей силы?
— Я не должен был будить тебя еще почти тридцать лет, — говорит Генри, накручивая на палец белокурый локон. — Что случилось?
Лукас кивает на меня.
— Она случилась.
— Это был несчастный случай, — говорю я, отложив на время свой завтрак. — Мой босс забыла сказать мне, чтобы я держалась надземных уровней и была здесь только в светлое время суток.
Генри хмурится.
— Должно быть, это было ужасно для тебя. В одиночку противостоять голодному вампиру. Тебе повезло, что это был отец, который достаточно контролирует себя, чтобы остановиться, и вообще не пьет, чтобы убивать. Иначе ты бы умерла как дронт5.
Я благоразумно промолчала.
— Неудивительно, что ты обратил ее, — продолжает Генри. — Должно быть, ты чувствовал себя полным дерьмом с этой своей вечно измученной душой.
Лукас хмурится.
— Мы — вампиры, пить кровь людей — это то, что мы делаем.
— Ну да, но не нужно грубить по этому поводу. И, старина, даже ты должен признать, что нападать на кого-то вот так и высасывать из него кровь — это… ух. Деклассически. Ты, должно быть, привел ее в ужас, весь иссушенный и иссохший, за столько-то лет сна.
— Она одна женщина, — говорит Лукас. — Ты был в бешенстве половину 1943 года на фронте. Ты убил тысячи.
— Это были нацисты. Смерть была им прописана.
Лукас качает головой.
— Хватит. Я не собираюсь вести с тобой этот чертов разговор.
— Раз уж у тебя здесь Генри, чтобы помочь тебе адаптироваться к новой эпохе, я тебе еще нужна или я могу идти? — спрашиваю я, звуча гораздо смелее, чем чувствую.
Взгляд Лукаса становится жестким.
— И куда именно ты пойдешь?
— Милая, — говорит Генри. — Поверь мне, ты не захочешь оставаться там одна. Не сейчас. Через пару дней они, вероятно, смягчат правила, и никто не знает, что произойдет. Последние тридцать лет здесь было как в диктатуре. Приходится постоянно оглядываться через плечо на псов из совета. Но разве тирания лучше анархии? Подозреваю, мы скоро это узнаем.
— Мы можем обсудить это позже, — говорит Лукас. — Генри, почему на твоей одежде прорехи? У тебя закончились деньги?
Генри задыхается.
— Извините. Это дизайнерские джинсы. Я вложил деньги в Apple в конце семидесятых и заработал миллионы.
— Ты инвестировал во фрукты? — спрашивает Лукас.
— В компьютеры, отец. Компьютеры Apple. Пожалуйста, постарайся не отставать!
Я потягиваю свою кровь и молчу.
— Итак, выкладывай все, как на духу. Что это за обезглавливание было вчера вечером? — спрашивает Генри, скрещивая ноги и устраиваясь поудобнее. — Я тихо жил в этом городе десятилетиями, а теперь вдруг снова оказался в центре внимания из-за тебя.