— А разве это такое неприятное поручение? Не беда, если вы в дороге влюбитесь в нее.
— О, мое сердце уже сдано в аренду, и, хотя мне аренды не платят, я все же арендатора менять не хочу.
— Тем лучше; я тем охотнее вам ее доверяю. Наступило минутное молчание.
— Ну что же? Возьметесь? — спросил староста.
— Но ведь я иду с татарами!
— Мне говорили люди, что татары боятся вас пуще огня… Ну, возьметесь?
— Гм… Пожалуй, если вам так угодно… Только…
— Вы думаете, что на это нужно позволение княгини… Она согласится, ей-богу, согласится. Представьте себе, она подозревает, будто я…
Тут староста начал что-то шептать на ухо Кмицицу и наконец громко сказал:
— Княгиня страшно на меня сердилась, а я молчал, ведь с бабами воевать не дай бог. Я предпочитаю сражаться со шведами под Замостьем. Но теперь это будет самым лучшим доказательством, что я ничего дурного не замышляю, если сам хочу выпроводить ее отсюда. Конечно, она очень удивится. Но я, при случае, поговорю с ней.
Сказав это, староста повернулся и ушел в другую комнату, а Кмициц посмотрел ему вслед и пробормотал:
— Ты что-то хитришь, пан староста, и хоть я пока не вижу цели, но вижу ловушку, да к тому же ты не больно хитер.
Но пан староста был очень доволен собою, хотя отлично понимал, что сделал только половину дела; оставалась еще другая, гораздо более трудная, и при мысли о ней в душе старосты возникло некоторое сомнение и даже страх: нужно было еще получить согласие княгини Гризельды, чьей строгости и проницательности пан староста боялся непомерно.
Но во всяком случае раз дело было начато, надо было его кончить, и на следующий день, после завтрака и после смотра, Замойский отправился в апартаменты сестры.
Он застал ее за вышиванием покрова для костела. Ануся рассматривала мотки шелка, развешанные на двух стульях.
При виде ее глаза старосты загорелись, но он тотчас овладел собой и, поздоровавшись с княгиней, заговорил небрежным тоном:
— Этот пан Бабинич, который приехал сюда с татарами, — литвин, очень богатый человек, обходительный и рыцарь, говорят, на славу. Вы обратили на него внимание, сестрица?
— Ведь ты сам привел его ко мне, — равнодушно ответила княгиня Гризельда, — у него честное лицо, и он, видно, хороший солдат.
— Я расспрашивал его об имениях, завещанных панне Божобогатой. Он говорит, что богатство Подбипенты почти равняется радзивилловскому.
— Дай бог Анусе! Ей легче будет переносить сиротство, а потом старость, — проговорила княгиня.
— Только опасность в том, как бы дальние родственники не расхватали. Бабинич говорит, что витебский воевода, если бы захотел, мог бы этим заняться. Сапега человек благородный, и я не задумался бы доверить ему родную дочь… Ему достаточно будет послать заявление трибуналам о своей опеке. Но Бабинич говорит, что панне Анне необходимо ехать туда самой.
— Куда? К Сапеге?
— Вернее, к его дочерям. Ее присутствие необходимо для ввода во владение.
Княгиня на минуту задумалась и сказала:
— Как же она туда поедет, ведь на дороге шведы?
— Я получил известие, что они ушли из Люблина. Вся страна по сю сторону Вислы свободна.
— Кто же отвезет ее туда?
— Хотя бы тот же Бабинич.
— С татарами? Побойся Бога, братец! Ведь это народ дикий и необузданный.
— Я не боюсь татар, — приседая, сказала Ануся.
Но княгиня Гризельда поняла, что брат пришел с каким-то готовым планом, а потому, попросив Анусю выйти из комнаты, пытливо посмотрела брату прямо в глаза. А он сказал как бы про себя:
— Ордынцы перед Бабиничем тише воды ниже травы — он их вешает за всякое нарушение субординации.
— Я не могу разрешить такую поездку, — отвечала княгиня. — Хотя она честная девушка, но легкомысленная и любит всем кружить головы. Впрочем, ты сам отлично это знаешь. Я никогда не поручила бы ее человеку молодому и неизвестному.
— Ну, положим, его нельзя назвать неизвестным. Кто же не слыхал о Бабиничах? Люди знатные, степенные и благородные — (староста первый никогда в жизни не слыхал о Бабиничах). — Впрочем, вы могли бы послать ее с какими-нибудь степенными дамами, тогда и приличие будет соблюдено. А за Бабинича я ручаюсь. Кроме того, скажу вам, что у него в тех местах есть невеста, которую он, по его словам, страстно любит. А кто любит, тот больше ни о ком не думает. Все дело в том, что нескоро подвернется такой случай, а тем временем может пропасть наследство девушки, и она останется ни с чем.
Княгиня, бросив вышивание, подняла голову и снова проницательно посмотрела в лицо брату.
— Почему ты так настаиваешь, чтобы ее отсюда услать?
— Почему настаиваю? — сказал, опуская глаза, староста. — Нисколько не настаиваю!
— Ян, ты сговорился с Бабиничем и хочешь посягнуть на ее честь?
— Только этого еще недоставало! — воскликнул Замойский. — В таком случае, прочтите письмо, которое я напишу Сапеге, и прибавьте от себя другое. Я же даю слово, что не сделаю шага из Замостья. Впрочем, вы сами можете расспросить Бабинича и сами будете просить его. Если же вы подозреваете меня, то я от всего отказываюсь.
— Но почему же ты так настаиваешь, чтобы она уехала из Замостья?