Вдруг в рядах солдат послышался ропот и становился все громче: солдат — не палач, хоть он сам убивает людей, но зрелища смерти не любит.
— Молчать! — крикнул Гловбич.
Но ропот превратился в громкое негодование. Послышались отдельные восклицания: «Черти!», «Чтоб вас громом разразило!», «Поганая служба!». И вдруг Кмициц крикнул так, словно его самого сажали на кол:
— Стой!
Палачи невольно остановились. Глаза всех устремились на Кмицица.
— Солдаты! — крикнул пан Андрей. — Князь Богуслав изменник королю и Речи Посполитой. Вы уже окружены и завтра все будете перебиты. Вы служите изменнику против отчизны. Но кто бросит эту службу и оставит изменника, тот получит прощение от гетмана и от короля. Выбирайте! Смерть и позор или награда! Я заплачу вам жалованье по червонцу на каждого, по два червонца! Выбирайте! Не вам, молодцам-солдатам, служить изменнику. Да здравствует король! Да здравствует великий гетман литовский!
Ропот перешел в гул. Ряды расстроились.
— Да здравствует король!
— Довольно этой службы!
— Смерть изменнику!
— Смирно, смирно! — кричали другие.
— Завтра вы погибнете с позором! — повторял Кмициц.
— Татары в Суховоле!
— Князь изменник!
— Мы сражаемся против короля!
— Бей!
— К князю!
— Стой!
В суматохе кто-то саблей перерезал веревки, которыми были связаны руки Кмицица. Он в одно мгновение вскочил на одну из лошадей, которые должны были натягивать на кол Сороку, и крикнул с лошади:
— За мной, к гетману!
— Иду! — воскликнул Гловбич. — Да здравствует король!
— Да здравствует! — повторили пятьдесят голосов, и пятьдесят сабель сверкнули в воздухе.
— На лошадь, Сорока, — скомандовал Кмициц.
Нашлись такие, которые хотели сопротивляться, но при виде обнаженных сабель умолкли. Один все-таки повернул лошадь и скрылся из вида. Факелы потухли, и все потонуло во мраке.
— За мной! — повторил Кмициц.
И толпа людей в беспорядке двинулась с места, затем, вытянувшись длинной лентой, помчалась по направлению к Соколке.
Проехав две или три версты, отряд поравнялся с пехотной стражей, находившейся в роще по левую сторону.
— Кто идет? — окликнула стража.
— Гловбич с отрядом.
— Пароль?
— Трубы!
— Проходи!
Они проехали не спеша, а затем пустились рысью.
— Сорока! — позвал Кмициц.
— Слушаюсь, — отозвался вахмистр рядом.
Кмициц ничего не сказал, а только положил руку на голову старому вахмистру, словно желая убедиться, действительно ли это он едет рядом с ним. Солдат молча прижал к губам эту руку. Рядом раздался голос Гловбича:
— Ваша милость, я давно собирался сделать то, что делаю сейчас.
— И не раскаетесь!
— Всю жизнь я буду вам благодарен.
— Слушайте, Гловбич, почему князь выслал меня с вами, а не с иностранным полком?
— Он хотел опозорить вас в глазах поляков, а иностранцы вас не знают.
— А со мной что должны были сделать?
— Я должен был вас развязать. Но если бы вы пытались освободить Сороку, я должен был вас доставить к князю, и там вас ждала казнь.
— И Саковичем хотел пожертвовать! — проворчал Кмициц.
Тем временем в Янове князь Богуслав, измученный лихорадкой и дневными тревогами, лег спать. Но глубокий его сон был прерван шумом и стуком в дверь.
— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! — кричало несколько голосов.
— Спят! Не будить! — говорили пажи.
Но князь уже сидел на постели и крикнул:
— Огня!
Принесли свечи; в эту минуту вошел дежурный офицер.
— Ваше сиятельство, — сказал он, — посол Сапеги взбунтовал полк Гловбича и увел его с собою!
Настало минутное молчание.
— Бить в литавры и барабаны, — крикнул Богуслав, — и приказать войску строиться!
Офицер вышел, и князь снова остался один.
— Это страшный человек, — сказал он про себя и почувствовал новый приступ лихорадки.
Легко себе представить, каково было удивление Сапеги, когда Кмициц не только возвратился сам, но и привел с собой несколько десятков всадников и своего старого слугу. Кмициц должен был по нескольку раз рассказывать гетману и Оскерке, что произошло в Янове, а они с изумлением слушали его, всплескивая руками.
— Заметьте, — сказал гетман, — что если кто-нибудь пересолит в мести, у того месть вылетит, как птица, из рук. Князь Богуслав хотел сделать поляков свидетелями твоего позора и мучений, чтобы еще больше унизить тебя, и пересолил. Ты не очень гордись этим, такова воля Божья, но и то тебе скажу: «Ты сущий дьявол!» Князь поступил дурно, унизив тебя…
— Я его не унижу… и в мести, даст Бог, не пересолю, — сказал Кмициц.
— Забудь совсем о мести и прости, как прощал Христос! Он был Богом и мог бы одним словом своим уничтожить евреев, — проговорил гетман.
Кмициц ничего не ответил, да и не было времени разговаривать. Несмотря на страшное утомление, рыцарь решил в эту же ночь ехать к своим татарам, которые стояли за Яновом в лесах и на дорогах, в тылу войск Радзивилла. Впрочем, в те времена люди прекрасно спали и в седлах. Пан Андрей приказал оседлать себе свежую лошадь, думая хорошенько проспаться в дороге.
Перед самым отъездом к нему явился Сорока.
— Ваша милость, — сказал он, вытянувшись в струнку.
— Что скажешь, старик? — спросил Кмициц.
— Я пришел спросить, когда мне ехать?
— Куда?
— В Тауроги.