— Не гладь Кастора против шерсти, милый Поллукс, а то он укусит! Разговор их прервали своим появлением мечник и панна Кульвец. Князь быстро подошел к ним, опираясь на палку. Сакович встал.
— Ну, что? Можно к Ол
— Ваше сиятельство! Племянница моя говорит, что завещание полковника Биллевича не дает ей права распоряжаться своей судьбою, но если бы даже оно давало ей такое право, то она не вышла бы за вас, ваше сиятельство, ибо у нее не лежит к вам сердце.
— Слышишь, Сакович?! — произнес страшным голосом Богуслав.
— Об этом завещании и я знал, — сказал мечник, — но не предполагал, чтобы оно могло быть непреодолимым препятствием.
— Плевать мне на ваши шляхетские завещания! — ответил князь. — Плевать мне на них, понимаете?
— Но мы не плюем, — запальчиво ответил мечник. — Согласно завещанию девушка должна или идти в монастырь или выйти замуж за Кмицица.
— За кого, холоп? За Кмицица? Я вам покажу Кмицица! Я вас проучу!!
— Кого это, князь, вы называете холопами? Биллевичей?!
И в страшном гневе мечник схватился за саблю, но Богуслав в ту же минуту ударил его палкой в грудь с такой силой, что шляхтич только застонал и грохнулся на пол. А князь, толкнув его ногой, открыл дверь и выбежал из комнаты.
— Господи Боже! Царица Небесная! — воскликнула панна Кульвец. Но Сакович схватил ее за руку и, приставив к ее груди кинжал, сказал:
— Тише, сокровище мое, красавица моя, не то я тебе горлышко перережу, как хромой курице!.. Сиди тут смирно и не смей ходить наверх, там теперь князь свадьбу справляет с твоей племянницей!
Но в панне Кульвец тоже текла рыцарская кровь. Едва услышала она слова Саковича, как страх ее сменился гневом и отчаянием.
— Негодяй! Разбойник! Нехристь! — крикнула она. — Зарежь меня, или я закричу на всю Речь Посполитую. Брат убит! Племянница опозорена! Не хочу и я жить! Убей, разбойник! Люди! Сюда! Смотрите!!
Сакович зажал ей рот своей сильной рукой.
— Тише, старая ведьма! Тише, перезрелая репа! — сказал он. — Я не зарежу тебя… Зачем мне отдавать черту то, что ему и так достанется? Но чтобы ты не могла кричать, как недорезанная утка, я завяжу тебе ротик твоим же платком, а сам возьму лютню и сыграю тебе серенаду. Ты меня должна полюбить.
Говоря это, староста ошмянский, с навыком настоящего разбойника, завязал ей голову платком, зажал рот, связал руки и ноги и бросил ее на диван.
Потом он сел подле нее, вытянулся поудобнее и спросил совершенно спокойным голосом, точно заводя обыкновенный разговор:
— Ну, как вы думаете, ваць-панна? По-моему, и Богусь справится без труда!
Вдруг он вскочил, так как дверь открылась и в ней появилась панна Александра.
Лицо ее было бледно, как полотно, волосы слегка растрепаны, брови были сдвинуты, а в глазах был ужас.
Увидев лежащего мечника, она встала подле него на колени и стала ощупывать рукой его голову и грудь.
Мечник глубоко вздохнул, открыл глаза, слегка приподнялся и стал обводить глазами комнату, точно проснувшись от сна; потом, опершись рукой о пол, попробовал встать при помощи племянницы, встал и, шатаясь, добрался до кресла.
Ол
— Вы ее убили? — спросила она у Саковича.
— Боже сохрани! — ответил староста ошмянский.
— Я приказываю вам ее развязать! — сказала она повелительным тоном.
В ее словах было столько силы, что Сакович не ответил ни слова и принялся развязывать лежавшую без чувств панну Кульвец, точно получил приказание от самой княгини Радзивилл.
— А теперь, — сказала Ол
— Что случилось? — крикнул, придя в себя, Сакович. — Вы ответите мне за него, ваць-панна!
— Не тебе, холоп! Прочь!
Сакович выбежал, как безумный.
Сакович не отходил от князя два дня, так как второй припадок был еще тяжелее первого; челюсти Радзивилла были так крепко стиснуты, что их приходилось раскрывать ножом, чтобы влить в рот лекарство. Вскоре сознание к нему вернулось, но он продолжал метаться, дрожать и подскакивать на кровати, точно смертельно раненный в сердце зверь. Когда это прошло, он страшно ослабел; всю ночь он смотрел в потолок и не говорил ни слова. На следующий день, приняв одуряющее лекарство, он уснул крепким сном и проснулся только около полудня, покрытый обильным потом.
— Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? — спросил Сакович.
— Мне лучше. Есть какие-нибудь письма?
— Есть от курфюрста и от Стенбока; лежат на столе, но чтение их надо отложить, так как вы еще слишком слабы…
— Давай сейчас! Слышишь?
Староста ошмянский подал письма, которые Богуслав перечел по два раза, затем сказал, немного подумав:
— Завтра мы тронемся на Полесье.
— Завтра вы еще будете в кровати, как и сегодня.
— Завтра я буду на коне, как и ты… Молчи! Не возражай!
Староста умолк; настала тишина, прерываемая лишь медленным тиканьем данцигских часов.
— Совет был глуп, и выдумка глупа! — сказал вдруг князь. — А я сглупил, что послушал тебя.
— Я знал, что если дело не выгорит, то я буду виноват, — ответил Сакович.
— Потому что ты сглупил.