Он сразу понял, что к корчме подъезжает какая-то важная птица. Бричка была запряжена четверкой добрых прусских лошадей, костистых и седловатых; на одной из выносных сидел верхом форейтор, держа на своре двух отменных собак, на козлах восседал кучер, рядом с ним гайдук в венгерском платье, а на заднем сиденье подбоченился сам господин в волчьей епанче, застегнутой на большие золоченые пуговицы.
Сзади катили две повозки, груженные всяким добром, подле каждой скакало по четверо челядинцев, вооруженных саблями и мушкетонами.
Сам господин, хоть и важная персона, был, однако же, совсем еще молодой человек, лет двадцати с небольшим. Лицо у него было пухлое, румяное, и по всему было видно, что он большой охотник покушать.
Когда бричка остановилась, гайдук соскочил с козел, чтобы помочь господину сойти, а тот, увидев стоявшего на пороге Кмицица, поманил его рукавичкой и крикнул:
– Поди-ка сюда, приятель!
Вместо того чтобы подойти к нему, Кмициц шагнул назад, в корчму, такое вдруг взяло его зло. Не привык он еще ни к своей серой свите, ни к тому, чтоб манили его рукавичкой. Вернувшись, он уселся за стол и снова принялся за еду. Незнакомец вошел вслед за ним.
Войдя, он прищурил глаза, так как в корчме было темно, слабый огонь горел только в очаге.
– Что это никто навстречу не вышел, когда я подъехал? – спросил незнакомец.
– Корчмарь ушел в кладовую, – ответил Кмициц, – а мы такие же путники, как и твоя милость.
– Вот спасибо, что сказал. А ты кто будешь?
– Шляхтич я, с лошадьми еду.
– А с тобой тоже шляхта?
– Худородная, но тоже шляхта.
– Тогда здорово, здорово, приятели. Куда путь держите?
– С ярмарки на ярмарку, табунок вот сбыть хотим.
– Коли тут заночуете, утром я погляжу, может, что и выберу. А покуда позвольте-ка присесть к столу.
Незнакомец и впрямь спрашивал позволения присесть, но таким тоном, точно был совершенно уверен в том, что ему не откажут. Он не ошибся, молодой барышник учтиво ответил:
– Милости просим, вельможный пан, хоть и нечем нам тебя потчевать, один только горох с колбасой.
– В коробах у меня найдется кое-что повкусней, – не без гордости сказал молодой господинчик, – но глотка у меня солдатская, и, по мне, нет ничего лучше, чем горох с колбасой, была бы только приправа хороша.
После этих слов, а говорил он весьма степенно, хоть глаза у него так и бегали, – он уселся на лавке, а когда Кмициц отодвинулся, чтобы дать ему место, прибавил снисходительно:
– Да ты не беспокойся, пан, не беспокойся! В дороге на чины не глядят, и хоть ты и локтем меня толкнешь, корона у меня с головы не слетит.
Кмициц, как уже было сказано, не привык еще к подобному обхождению, он непременно разбил бы об голову спесивца миску с горохом, которую как раз пододвигал ему, когда бы не позабавила его эта спесь; мигом совладав с гневом, он улыбнулся и сказал:
– Времена нынче такие, вельможный пан, что и с самых высоких голов короны летят: exemplum наш король Ян Казимир, который по праву должен две короны носить, а у него ни одной не осталось, разве только терновый венец…
Незнакомец бросил на Кмицица быстрый взгляд и со вздохом сказал:
– Времена нынче такие, что лучше об этом не говорить, разве только с друзьями. – Через минуту он прибавил: – Однако ты, пан, умно рассуждаешь. Верно, служил где-нибудь при дворах у людей политичных, вот и по языку видно, что учен ты не по званию.
– Служить не служил, а так кое-что слыхал промеж людьми.
– Откуда же ты родом, скажи, пожалуйста?
– Застянковый шляхтич я, из Трокского воеводства.
– Что застянковый – это пустое, был бы только шляхтич, вот что важно. А что слышно в Литве?
– По-прежнему в изменниках нет недостатка.
– В изменниках, говоришь? Что же это за изменники?
– А те, что отреклись от короля и Речи Посполитой.
– А как поживает князь виленский воевода?
– Хворает, говорят: удушье у него.
– Достойный человек! Дай ему Бог здоровья!
– Для шведов достойный, потому настежь им растворил ворота.
– Ты, пан, я вижу, не его сторонник?
Кмициц заметил, что незнакомец спрашивает как будто добродушно, а на деле просто испытывает его.
– Что мне за дело до всего этого! – ответил он. – Пусть другие про то думают. Я вот боюсь, как бы шведы у меня лошадей не забрали.
– Надо было их на месте сбыть. Вот и в Подлясье стоят, сдается, которые подняли мятеж против гетмана, лошадей-то у них, верно, не хватает?
– Я про то не знаю, не бывал у них, хотя один проезжий дал мне письмо к ихнему полковнику, просил вручить при оказии.
– Как же это проезжий мог дать тебе письмо, коли ты не едешь в Подлясье?
– Да тут в Щучине стоит одна конфедератская хоругвь, вот он и сказал мне: либо сам отдай, либо с оказией пошли, когда будешь проезжать неподалеку от Щучина.
– Вот и отлично, я ведь в Щучин еду.
– Ты, вельможный пан, тоже бежишь от шведов?
Вместо ответа незнакомец посмотрел на Кмицица и спросил невозмутимо:
– А почему это ты, пан, говоришь «тоже», коли сам не то что не бежишь от них, а едешь прямо к ним и лошадей станешь им продавать, если только они силой их не отберут?
Кмициц пожал плечами.