Негритянский проповедник. Единственный человек в Фидлерсборо с университетским образованием, если не считать одного или двух арестантов в тюрьме. (Я так и не окончил университет, а Блендинг Котсхилл, в сущности, не городской житель.) Учился в Говарде и Гарварде, очень умён, тактично ведёт себя с белыми, посвятил себя заботам о своей пастве — о всех болящих, голодных, понёсших утраты, узниках, осуждённых. Помогает беднякам. Господи, да чем он может им помочь! Сладкоречивые ханжи ставят его в пример: вот на что-де способен черномазый, если серьёзно относится к религии и ведёт себя как белый человек, и т. д. … Но сейчас Леон Пинкни всполошил весь город. Говорят, будто Потс ходил к нему договариваться о большем молебствии на открытом воздухе за день до эвакуации города, после того как белые и чёрные отслужат молебны в своих церквах. По слухам, Пинкни ему сказал: «Согласен, если вы считаете, что мы молимся одному и тому же Богу и об одном и том же». На что Потс ответил: «Брат Пинкни, давайте преклоним колени и вместе помолимся, чтобы Господь научил нас мудрости и милосердию». На что Пинкни сказал: «Давайте преклоним колени и вместе помолимся, чтобы Господь научил нас мудрости, милосердию и справедливости». Говорят, что Потс в ответ промолчал, упал на колени и поднял руку. (Интересно, дёрнул ли он обрубком левой руки, дабы воздеть её в молитве?) Леон Пинкни тоже преклонил колени и стал молиться. Потс молитву повторил. Несколько человек при этом присутствовали. За эту сцену на террасе у Леона Пинкни кое-кто порицает Потса.
Яша Джонс прочёл на полях нацарапанные там слова:
Внизу на странице было аккуратно напечатано:
А ещё ниже шла недавняя приписка:
Яша Джонс перевернул ещё одну страницу. Она была почти пустая. На ней было написано:
И больше ничего.
Он закрыл папку, оставив её на коленях.
Посмотрел в окно за реку на расстилавшуюся там равнину.
— Фидлерсборо… — произнёс он вслух.
И закрыл глаза.
Он увидел теперь не улицу Фидлерсборо, а огромную, барскую, мягко освещённую комнату, завешанную гобеленами, зеркалами, разукрашенную позолотой. В эту барскую комнату входил его собственный отец — высокий, худой, чернобородый, одетый в чёрный костюм и сверкающую белизной рубашку — и говорил: «Сегодня я обедаю с тобой. Сказал Франсуа, чтобы обед подали сюда».
