Все стали жаловаться на тяжелые времена, пока Заглоба наконец не сказал:
– Но ты, Редзян, у фортуны всегда за пазухой: смотри ты, паном стал. Ну не пророчил ли я тебе, ты только вспомни, что коль не повесят тебя, выбьешься в люди! Ну как же ты теперь?
– Мой дорогой пан, да за что же меня вешать, коль не согрешил я ни против Бога, ни против закона? Служил верно, а коль случалось изменить кому, так одному разве недругу, что я себе только в заслугу могу поставить. А что я хитростью какого-нибудь разбойника изничтожил, мятежников, к примеру, или ту чаровницу, – помнишь, милостивый пан? – так это тоже не грех, а и грех, так не мой, а твой, потому хитрости я от тебя научился.
– Да ну! Нет, вы только поглядите на него! – воскликнул Заглоба. – Коль ты хочешь, чтобы я за гробом за грехи твои выл, так отдай мне при жизни их fructa. Один ты пользуешься богатствами, которые награбил у казаков, так из одного тебя за это и шкварки в пекле вытопят!
– Бог не без милости, да и неправда это, будто я один пользуюсь, я ведь сперва лихих соседей тяжбами разорил и родителей обеспечил, они теперь спокойно живут в Редзянах, никаких обид не терпят. Яворских-то я по миру пустил, ну а сам уж в отдалении потихоньку гоношу деньгу!
– Так ты уже не живешь в Редзянах? – спросил Ян Скшетуский.
– В Редзянах по-прежнему живут мои старики, а сам я в Вонсоше, и грех жаловаться, не обидел Бог. Но как прослышал я, что вы в Щучине, не мог усидеть на месте, подумал себе: видно, снова пора в путь! Коли быть войне, что ж, пусть будет!
– Признайся же, – сказал Заглоба, – это ты из Вонсоши бежал, испугавшись шведов.
– В Визненской земле еще нету шведов, разве только маленькие разъезды туда заглядывают, да и то с опаской, потому очень на них мужики злы.
– Это ты мне хорошую новость привез, – сказал Володыёвский. – Я ведь вчера нарочно послал разъезд, чтобы разведать, где шведы стоят, не знал я, можно ли в Щучине спокойно стоять на постое. Верно, этот разъезд и привел тебя сюда?
– Этот разъезд? Меня? Это я его привел, а верней сказать, привез, у них ведь ни одного человека не осталось, кто бы мог сидеть в седле.
– Как так? Что ты болтаешь? Что с ними стряслось? – встревожился Володыёвский.
– Страх как их побили! – объяснил Редзян.
– Кто побил?
– Пан Кмициц.
Скшетуские и Заглоба даже с лавок повскакали.
– Кмициц? Да как он сюда попал? – засыпали они Редзяна вопросами. – Неужто сам князь гетман уже пришел? Да ну же, говори скорее, что случилось?
Володыёвский тем временем выбежал на улицу, чтобы собственными глазами увидеть, какой урон понесли его люди, и посмотреть их.
– Что я вам буду рассказывать? – ответил Редзян. – Лучше подожду, покуда пан Володыёвский воротится, это ведь больше его касается, не повторять же мне два раза одно и то же.
– Ты видел Кмицица своими глазами? – спрашивал Заглоба.
– Как вас вот вижу.
– И говорил с ним?
– Как же не говорить, коли мы повстречались с ним в корчме «Клич», что недалеко отсюда, я заехал, чтобы дать отдохнуть лошадям, а он остановился на ночлег. Чуть не час целый мы с ним проговорили, делать-то больше было нечего. Я жаловался на шведов, он тоже жаловался.
– На шведов? Он тоже жаловался на шведов? – спрашивал Скшетуский.
– Страх как, хоть сам ехал к ним.
– Много было с ним войска?
– Да никакого войска не было, всего несколько слуг, правда, при оружии и с такими свирепыми образинами, что таких не было, пожалуй, и у тех, что по приказу Ирода избивали невинных младенцев. Выдал он себя за простого шляхтича-однодворца, сказал, будто с лошадьми на ярмарку едет. Был у него табунок голов на двадцать, но я что-то ему не поверил: и с виду человек совсем не простой, и смел, не как барышник, и перстень дорогой видел я у него на руке. Да вот он!
Самоцвет сверкнул перед глазами слушателей, а Заглоба руками об полы хлопнул.
– Успел-таки выцыганить! – воскликнул старик. – Да я бы тебя по одному этому на другом конце света признал!
– Нет уж, позволь, милостивый пан, не цыганил я вовсе! Я ведь тоже шляхтич, ровня другим, не цыган, хоть и арендатор, покуда не дал Господь своим именьицем обзавестись. А перстень этот дал мне пан Кмициц в знак того, что правду он мне говорил, а что он говорил – это я вам сейчас в точности повторю, потому сдается мне, речь идет об наших шкурах.
– Как так? – спросил Заглоба.
Но тут вошел Володыёвский, возмущенный до крайности, бледный от гнева; он швырнул шапку на стол и сказал:
– Неслыханное дело! Трое убиты, Юзву Бутрыма саблей так полоснули, что еле дышит!
– Юзву Бутрыма? Да ведь это человек медвежьей силы! – изумился Заглоба.
– На глазах у меня сам пан Кмициц его и полоснул! – вмешался в разговор Редзян.
– Довольно с меня этого Кмицица! – в гневе вскричал Володыёвский. – Где бы этот человек ни появился, всюду он, как чума, сеет смерть. Довольно! Око за око, зуб за зуб! Но теперь у нас с ним новый счет! Людей мне изувечил, на добрых солдат напал. Я ему это попомню, мы еще встретимся!
– Сказать по правде, не он на них напал, а они на него, он ведь в самый темный угол забился, чтоб они его не признали, – сказал Редзян.
