– Так верили только первые христиане. Вы это хотели сказать? – Затем он обратился к Вжещовичу: – Господин Вейгард, хотел бы я знать, что вы думаете об этих монахах?
– Мне нет нужды думать о них, – дерзко ответил Вжещович, – это сделал уже генерал!
Но тут на середину покоя выступил Садовский.
– Генерал, – обратился он решительно к Миллеру, – вы не казните этих монахов!
– Это почему?
– Потому что тогда и речи быть не может о переговорах, потому что тогда гарнизон крепости воспылает жаждой мести, потому что эти люди скорее погибнут все до единого, но не сдадут крепости!
– Виттенберг шлет мне тяжелые орудия.
– Генерал, вы не сделаете этого, – с силой сказал Садовский. – Это послы, они пришли сюда, веря вам!
– Я не на вере прикажу их повесить, а на веревке.
– Слух об этом поступке разнесется по всей стране, он возмутит и оттолкнет от нас все сердца!
– Оставьте меня в покое со своими слухами! Слыхал я уже сто раз эту песню.
– Генерал, вы не сделаете этого без ведома его величества!
– Полковник, вы не имеете права напоминать мне о моих обязанностях по отношению к королю!
– Но я имею право просить уволить меня со службы, а причины представить его величеству. Я хочу быть солдатом, не палачом!
Князь Гессенский также вышел на середину покоя и торжественно произнес:
– Полковник Садовский, дайте мне вашу руку. Вы дворянин и достойный человек.
– Это что такое? Что это значит? – рявкнул Миллер, срываясь с места.
– Генерал, – холодно проговорил князь Гессенский, – я позволил себе счесть полковника Садовского порядочным человеком, полагаю, в этом нет нарушения дисциплины.
Миллер не любил князя Гессенского; но эта барственная манера разговора, холодная, чрезвычайно учтивая и вместе с тем небрежная, на него, как и на всех людей, не принадлежавших к знати, производила неотразимое впечатление. Он очень старался перенять эту барственную манеру, но это ему никак не удавалось. Однако генерал подавил вспышку гнева и спокойно сказал:
– Завтра монахов вздернут на виселицу.
– Это меня не касается, – промолвил князь Гессенский. – Но, генерал, прикажите в таком случае еще сегодня ударить на те две тысячи поляков, что стоят в нашем стане; если вы этого не сделаете, завтра они ударят на нас. И без того шведскому солдату безопаснее повстречаться с волчьей стаей, нежели с ними у их шатров. Вот все, что я хотел сказать, а засим позвольте пожелать вам всего наилучшего.
С этими словами он вышел вон.
Миллер понял, что зашел слишком далеко. Однако он не отменил своего приказа, и в тот же день на глазах у всего монастыря начали ставить виселицу. В то же время шведы, пользуясь заключенным перемирием, стали еще ближе подходить к стенам, не переставая глумиться, ругаться, кощунствовать и обзывать поляков. Целые толпы их карабкались на гору; они сбивались такими плотными кучами, точно решили идти на приступ.
Но тут Кмициц, которого не заковали в цепи, как ни просил он об этом, совсем потерял терпение и так метко ахнул из пушки в самую большую кучу, что уложил наповал всех солдат, которых взял на прицел. Это явилось как бы сигналом, тотчас безо всякого приказа, напротив, вопреки ему, заревели все пушки, грянули ружья и дробовики.
Шведы, оказавшись всюду в поле огня, с воплем и криком бросились наутек, устилая трупами дорогу.
Чарнецкий подскочил к Кмицицу.
– А ты знаешь, что за это пуля в лоб?
– Знаю, мне все едино! Пусть!
– Тогда хорошо целься!
Кмициц хорошо целился.
Вскоре, однако, ему не во что стало целиться. Между тем в шведском стане поднялось страшное смятение: но было совершенно очевидно, что шведы первые нарушили перемирие, и сам Миллер признал в душе, что ясногорцы правы.
Мало того. Кмициц и не предполагал, что своим выстрелом он может спасти жизнь отцов, а между тем именно после его выстрела Миллер окончательно убедился, что ясногорцы, если довести их до крайности, могут и впрямь пожертвовать двумя своими собратьями для блага церкви и монастыря. Уразумел генерал и то, что если волос упадет с головы послов, ничего, кроме такой пальбы, он от монастыря больше не услышит.
На следующий день он пригласил обоих заключенных монахов на обед, а на третий день отпустил их в монастырь.
Ксендз Кордецкий плакал, увидев их, все их обнимали, и все диву давались, когда узнали, что именно выстрелу Кмицица отцы обязаны своим спасеньем. Приор, который до этого гневался на пана Анджея, тотчас кликнул его и сказал:
– Гневался я, ибо думал, что ты погубил их; но, видно, Пресвятая Дева тебя вдохновила. Знак это милости, радуйся!
– Отец дорогой мой, благодетель, больше не будет переговоров? – спрашивал Кмициц, целуя ему руки.
Но не успел он кончить, как у врат снова раздался рожок, и в монастырь вошел новый посол от Миллера.
Это был Куклиновский, полковник хоругви охотников, которая таскалась повсюду за шведами.
