– Ступайте же, граф, нынче в крепость, – ответил Садовский, – и взорвите порохом самую большую их пушку, как сделал Кмициц с нашей кулевриной, и я ручаюсь, что это пробудит больший страх, нежели разбойничье убийство послов!
Вжещович обратился к Миллеру:
– Генерал, я полагаю, мы собрались сюда не на забаву, а на совет!
– У вас есть что сказать, кроме пустых упреков? – спросил Миллер.
– Да, невзирая на веселость этих господ, которые могли бы приберечь свои шуточки для лучших времен.
– О, Лаэртид, славный своими уловками! – воскликнул князь Гессенский.
– Господа! – обратился Вжещович к офицерам. – Всем известно, что не Минерва ваша божественная покровительница, а поскольку Марс не оправдал ваших надежд и вы отказались от слова, позвольте сказать мне.
– Ну, заохала гора, сейчас покажется мышиный хвостик! – съязвил Садовский.
– Прошу соблюдать тишину! – строго остановил его Миллер. – Говорите, граф! Помните только, что доселе ваши советы давали горькие плоды.
– А мы, невзирая на зиму, должны есть их, как плесневелые сухари! – подхватил князь Гессенский.
– То-то вы так пьете, сиятельный князь! – отрезал Вжещович. – Оно конечно, вино не может заменить прирожденной остроты ума, однако помогает вам превесело переваривать даже позор. Но довольно об этом! Я хорошо знаю, что в монастыре есть люди, которые давно хотят сдаться, и лишь наша слабость с одной стороны и неслыханное упорство приора – с другой держат их в узде. От нового страха эти люди еще больше осмелеют, поэтому нам надо сделать вид, что мы не придаем никакого значения потере кулеврины, и штурмовать крепость еще сильней.
– И это все?
– Даже если бы это было все, полагаю, мой совет более отвечает чести шведского солдата, нежели пустые насмешки за чарой да беспробудный сон после пьянства. Но это не все. Среди наших и особенно среди польских солдат надо рассеять слух, будто рудокопы, что подводят сейчас мину под крепость, открыли старый подземный ход, который ведет под самый монастырь и костел.
– Вот это вы, граф, правильно рассудили, это дельный совет! – сказал Миллер.
– Когда этот слух распространится между нашими и польскими солдатами, сами поляки будут уговаривать монахов сдаться, они ведь, как и монахи, хотят, чтобы это гнездо суеверий уцелело.
– Неплохо сказано для католика! – проворчал Садовский.
– Служил бы туркам, так и Рим назвал бы гнездом суеверий! – подхватил князь Гессенский.
– Тогда поляки непременно пошлют к монахам своих послов, – продолжал Вейгард, – и противники ксендза Кордецкого, которые давно хотят сдаться, усилят свои старания и, как знать, не принудят ли приора и его сторонников открыть ворота крепости.
– «Погибнет град Приама от коварства божественного Лаэртида…» – продекламировал князь Гессенский.
– Клянусь Богом, совершенно троянская история, а ему сдается, будто он придумал что-то новое! – подхватил Садовский.
Но Миллеру совет понравился, да он и был неплох. Кучка противников приора, о которой говорил Вжещович, действительно существовала в монастыре. К ней принадлежали даже некоторые слабодушные монахи. Смятение можно было вызвать и в рядах гарнизона, даже среди тех солдат, которые хотели защищаться до последней капли крови.
– Попытаемся, попытаемся! – говорил Миллер, который, как утопающий, и за соломинку хватался и легко переходил от отчаяния к надежде. – Но согласятся ли Калинский или Зброжек пойти послами в монастырь, поверят ли они, что найден этот подземный ход, захотят ли рассказать о нем монахам?
– Ну, Куклиновский согласится, – ответил Вжещович. – Но лучше, чтобы и он поверил, что ход существует.
Внезапно у крыльца раздался конский топот.
– А вот и Зброжек приехал, – сказал князь Гессенский, выглянув в окно.
Через минуту в сенях зазвенели шпоры, и в покой вошел, вернее, ворвался Зброжек. На нем лица не было; не успели офицеры спросить, что случилось, как он крикнул в совершенном смятении:
– Куклиновский погиб!
– Как погиб? Что вы говорите? Что случилось? – встревожился Миллер.
– Дайте дух перевести! – ответил Зброжек. – Вы представить себе не можете, что я видел!..
– Говорите же скорее! Что, его убили? – вскричали все сразу.
– Кмициц! – ответил Зброжек.
Офицеры повскакали с мест и уставились на Зброжека, как на безумца, он же, выдыхая из уст целые облака пара, стал захлебываясь рассказывать:
– Я сам видел и глазам своим не верил, – это дьявольское наваждение. Куклиновский мертв, трое солдат убиты, Кмицица и след простыл. Я знал, что это страшный человек. Молва о нем шла по всей стране. Но чтобы связанный пленник не только вырвался из рук, но и солдат поубивал, и Куклиновского замучил, – нет, такого человек не мог совершить. Он дьявол!
– Такого и впрямь отродясь не бывало! Просто поверить трудно! – прошептал Садовский.
– Показал этот Кмициц, на что он способен! – заметил князь Гессенский. – Ведь вот не верили мы вчера полякам, когда они говорили нам, что это за птица, думали, прибавляют, по своему обычаю.
– С ума можно сойти! – воскликнул Вжещович.
