– Одно время совсем уж было выбросил; сам Кмициц, будь он здесь, признал бы, что как истинный рыцарь я поступил, не неволил ее и об отказе постарался забыть; но не стану таить: коль она в Тыкоцине и, Бог даст, вызволю я опять ее, то теперь усмотрю в том явную волю Провиденья. На Кмицица мне нечего оглядываться, ни в чем я перед ним не виноват и тешу себя надеждой, что коль он от нее по доброй воле ушел, так и она до этой поры успела его забыть и не сбудется уж того, что сталось когда-то со мной.
Ведя такой разговор между собою, дошли они до квартиры, где застали обоих Скшетуских, Роха Ковальского и арендатора из Вонсоши.
Не таил витебский воевода от войска, зачем едет в Тышовцы, и рыцари радовались, что столь доблестный союз составляется для защиты отчизны и веры.
– Другим ветром повеяло уж во всей Речи Посполитой, – сказал пан Станислав, – и, слава Богу, дует он шведам в глаза.
– А повеяло со стороны Ченстоховы, – подхватил пан Ян. – Вчера были вести, что монастырь все еще стоит и отбивает все более жестокие приступы. Не попусти же, Пресвятая Богородица, чтобы враг осквернил твою обитель!
Тут и Редзян со вздохом сказал:
– Мало того что святыня была бы поругана, сколько бесценных сокровищ попало бы в руки врага! Как подумаешь об этом, кусок в горло нейдет.
– Войско рвется на приступ, трудно удержать людей, – сказал пан Михал. – Вчера хоругвь пана Станкевича самовольно двинулась, без лестниц; покончим, говорят, с изменниками и на помощь Ченстохове пойдем. Стоит только кому-нибудь вспомнить про Ченстохову, все зубами скрежещут и бряцают саблями.
– Да и зачем тут столько наших хоругвей стоит, когда для Тыкоцина и половины хватило бы? – молвил Заглоба. – Заупрямился пан Сапега, вот и все. Не хочет он меня слушать, хочет показать, что и без моих советов обойдется, а вы сами видите, что когда столько народу осаждает одну крепостишку, они только мешают друг дружке, всем-то места нету, чтобы к ней приступиться.
– Боевой опыт говорит твоими устами, – подхватил пан Станислав. – Тут уж ничего не скажешь.
– А что? Есть у меня голова на плечах?
– Есть, дядя! – воскликнул вдруг пан Рох и, встопорщив усы, стал поглядывать на присутствующих так, точно искал смельчака, который вздумал бы ему возразить.
– Но у пана воеводы тоже есть голова на плечах, – возразил Ян Скшетуский, – и столько хоругвей стоит тут потому, что опасаются, как бы князь Богуслав не пришел на помощь брату.
– Так опустошить тогда курфюрсту Пруссию! – сказал Заглоба. – Послать парочку легких хоругвей да охотников кликнуть из черного люда. Я бы первый пошел попробовать прусского пива.
– Не годится пиво зимой, разве что гретое, – заметил пан Михал.
– Так вина дайте, а нет, так горелки иль меду, – потребовал Заглоба.
Другие тоже изъявили желание выпить; арендатор из Вонсоши занялся этим делом, и вскоре несколько сулеек стояло уже на столе. Возвеселились сердцем рыцари при виде их и стали себе попивать, то и дело поднимая заздравные чары.
– Выпьем же немчуре на погибель, чтобы нам тут больше хлеба не жрала! – сказал Заглоба. – Пусть себе шишки в Швеции жрет!
– За здоровье их величеств короля и королевы! – провозгласили Скшетуские.
– И тех, кто остался верен им! – прибавил Володыёвский.
– А теперь за наше здравие!
– За здравие дяди! – рявкнул пан Рох.
– Спасибо! Да залпом пей до дна! Не совсем еще постарел Заглоба! Друзья мои, вот бы выкурить поскорей из норы этого барсука да двинуться под Ченстохову!
– Под Ченстохову! – рявкнул Рох. – На помощь Пресвятой Деве!
– Под Ченстохову! – закричали все.
– Ясногорские сокровища защищать от этих нехристей! – подхватил Редзян.
– От этих бесстыдников, что только для отвода глаз притворяются, будто в Иисуса веруют, а на самом деле, как я уж говорил, на луну, как собаки, воют, и вся ихняя вера в том только и состоит.
– И они покушаются на ясногорские богатства!
– Ты в самую точку попал, когда об ихней вере говорил, – обратился к Заглобе Володыёвский. – Я сам слыхал, как они на луну выли. Потом толковали, будто это ихние псалмы лютеранские; но одно верно, что такие псалмы и собаки поют.
– Как же это? – спросил пан Рох. – Неужто они сплошь собачьи дети?
– Сплошь! – с глубоким убеждением подтвердил Заглоба.
– И король у них не лучше?
– Король хуже всех. Он с умыслом поднял эту войну, чтобы в костелах вволю надругаться над истинной верой.
Встал тут пан Рох, – а был он уже под хмельком, – и говорит:
– Раз так, то не будь я Рох Ковальский, коль в первой же битве не брошусь прямо на шведского короля! Пусть в самой гуще будет он стоять, ничего! Либо он меня, либо я его, а таки наеду я на него с копьем! Дурак я буду, коль этого не сделаю!
С этими словами он сжал кулак и хотел грохнуть им по столу. Перебил бы он и чары и сулейки, да и стол бы расколол, когда бы Заглоба не схватил его поспешно за руку и не сказал ему следующие слова:
