Солдаты, которые хотели оказать сопротивление, увидев обнаженные сабли, смолкли. Один все-таки повернул коня и исчез через минуту из глаз. Факелы погасли. Темнота окутала всех.
– За мной! – раздался голос Кмицица.
И люди беспорядочной толпой рванулись с места, затем вытянулись длинной вереницей.
Отъехав с полверсты, в березовой роще, лежавшей по левую сторону стана, наткнулись на сильное пешее охранение.
– Кто идет? – раздались голоса.
– Гловбич с разъездом!
– Что пропуск?
– Трубы!
– Проходи!
Они проехали не спеша, затем пустились рысью.
– Сорока! – сказал Кмициц.
– Слушаюсь! – раздался рядом голос вахмистра.
Кмициц больше ничего не сказал, он только протянул руку и положил ее на голову вахмистра, словно желая удостовериться, едет ли тот рядом.
Солдат в молчании прижал его руку к губам.
Тут рядом же, но с другой стороны, раздался голос Гловбича:
– Пан Кмициц, я давно хотел сделать то, что делаю теперь!
– Ты об этом не пожалеешь!
– Век буду тебя благодарить!
– Послушай, Гловбич, почему князь не иноземный полк, а вас послал на казнь?
– Он хотел тебя опозорить при поляках. Чужие солдаты тебя не знают.
– А со мной ничего не должно было статься?
– Мне дан был приказ разрезать тебе веревки. А если бы ты кинулся спасать Сороку, мы должны были доставить тебя к князю для наказания.
– Стало быть, он хотел пожертвовать и Саковичем, – пробормотал Кмициц.
Между тем в Янове князь Богуслав, изнуренный лихорадкой и дневными трудами, лег уже спать. Он пробудился от глубокого сна, услышав шум перед домом и стук в дверь.
– Вельможный князь! Вельможный князь! – кричало несколько голосов.
– Князь спит! Не будить! – отвечали пажи.
Но князь сел на постели и крикнул:
– Огня!
Принесли огонь, одновременно вошел дежурный офицер.
– Вельможный князь! – сказал он. – Посол Сапеги взбунтовал хоругвь Гловбича и увел ее к гетману.
Наступило молчание.
– Бить в литавры и барабаны! – приказал наконец Богуслав. – Войско в строй.
Офицер вышел, князь остался один.
– Это страшный человек! – сказал он про себя.
И почувствовал, что у него начинается новый приступ лихорадки.
Можно себе представить, как удивлен был Сапега, когда Кмициц не только сам вернулся цел и невредим, но и привел с собой отряд в несколько десятков сабель и старого слугу. Дважды пришлось Кмицицу рассказывать, как было дело, во все уши слушали гетман и Оскерко, только нет-нет да руками который всплеснет или за голову схватится.
– Знай же, – сказал пану Анджею гетман, – кто в своей мести переходит всякие границы, у того она часто, как птица, ускользает из рук. Князь Богуслав хотел, чтобы поляки были свидетелями твоего бесчестья и позора, хотел этим еще больше унизить тебя, вот и перешел всякие границы. Но ты не хвались, ибо победу ты одержал по Божьему соизволению. А все-таки должен я сказать тебе: он дьявол, но и ты дьявол! Нехорошо князь поступил, что надругался над тобой.
– Я над ним ругаться не стану и в мести, даст Бог, не перейду границ!
– Ты совсем прости ему, как Христос прощал обидчикам, хоть, бывши Богом, словом одним мог покарать жидовинов.
Кмициц ничего не ответил, да и времени у него не было не то что для разговоров, но даже для отдыха. Он изнемогал от усталости, однако принял решение в ту же ночь выехать к своим татарам, которые стояли в лесах и на дорогах за Яновом, в тылу войск Богуслава. Люди тогда умели спать и в седле. Приказал только Кмициц оседлать свежего коня да пообещал себе сладко поспать в дороге.
Он уже садился в седло, когда к нему подошел Сорока и вытянулся в струнку.
– Пан полковник! – обратился к нему вахмистр.
– Что скажешь, старина?
– Я пришел спросить, когда мне ехать?
– Куда?
– В Тауроги.
Кмициц рассмеялся.
– В Тауроги ты не поедешь совсем, со мной поедешь.
– Слушаюсь! – ответил вахмистр, стараясь не показать, как он доволен.
Поехали вместе. Путь был не близкий, ехать пришлось через леса, окольными путями, чтобы не наткнуться на Богуслава; зато пан Анджей и Сорока отлично выспались и без всяких приключений прибыли к татарам.
Акба-Улан тотчас явился к Бабиничу и доложил, что было сделано в его отсутствие. Пан Анджей остался доволен: все мосты были сожжены, гати уничтожены; вдобавок разлились весенние воды, и поля, луга и низкие дороги обратились в вязкое болото.
У Богуслава не было выбора, он должен был драться и либо победить, либо погибнуть. О том, чтобы уйти, и речи быть не могло.
– Ну что ж, – промолвил Кмициц, – рейтары у него отборные, но конница это тяжелая. Толку от нее по этой грязи никакого.
Затем он обратился к Акба-Улану.
– Похудал ты! – сказал он татарину, ткнув его кулаком в брюхо. – Ничего, после битвы набьешь пузо княжескими дукатами.
– Бог на то сотворил врагов, чтобы мужам битвы было с кого брать добычу, – важно ответил татарин.
– А конница Богуслава стоит против вас?
– Несколько сот сабель, и конница отборная, а вчера еще полк пехоты прислали, и он окопался.
– Неужто нельзя выманить их в поле?
– Не выходят.
– А если обойти да в тылу оставить, а самим пробиться на Янов?
– Они на самой дороге стоят.
