Я предпочла не знать, что именно она думала. Отец был в восторге от Руфуса. Мать вовсю делала вид, будто Руфус — очередной недолговременный эпизод в моей жизни. А может, она хотела проверить его нервы. Во всяком случае, она не проявила к нему ни малейшего интереса, а тут же начала с упоением рассказывать о своей на редкость смышленой внучке Сольвейг. Все мы могли бы поучиться у Сольвейг, к примеру, что касается свободного раскрытия личности. Когда она заявила, что Сольвейг — необычайно творческая натура — как жаль, что творческое начало зачахло у нас, у взрослых! — у меня почти лопнуло терпение. К счастью, в этот момент появились Томас и Марианна из команды повара Альфреда и поинтересовались, как дальше оформить фойе. Тогда мать наконец сообразила, что у людей могут быть и другие дела, кроме выслушивания рассказов о ее внучке.
Под люстрой предстояло положить ковер госпожи Футуры, на него поставить старый круглый стол, задрапировать его синей скатертью и водрузить сверху метровую композицию алых роз, со вчерашнего дня стоявшую на приемной стойке. Сегодня розы были еще красивее, чем вчера, распустившись в полную силу. До этого я спросила Руфуса, не находит ли он, что алые розы — самое красивое украшение интерьера, и он ответил:
— Да, красные розы, как на твоем платье.
— Твой вкус с каждым днем становится лучше, — засмеялась я и заказала эту многоярусную композицию из трех разных сортов алых роз.
Стол вместе со скатертью стоял наготове в новой комнате для портье. Там же должен быть и ковер госпожи Футуры. Однако его там не оказалось. Руфус сказал, что в последний раз видел его в столовой. Господин Хеддерих вообще не видел его. Не оказалось его и в кухонных шкафах. Может, его украл один из рабочих? Или жилец? Или все же на ковре ясновидящей лежало проклятие? Мы ломали себе голову, и тут подъехало такси: Элизабет и Петер.
— Где я? В каком столетии? — воскликнула Элизабет, увидев облака, картины и все остальное.
— Чистое безумие! — Петер, как и тогда, был потрясен люстрой.
Проблема исчезнувшего ковра их не интересовала. Элизабет даже сказала:
— Радуйся, что он исчез. Честное слово, облака, люстра, розы, задрапированная скатерть — этого достаточно.
Тут она, пожалуй, была права.
А Петер сказал:
— Лежало бы на ковре проклятие, здесь не было бы все так чудесно. Это тебе подтвердит любой мало-мальски приличный ясновидящий.
— Верно, — подхватил Руфус, — не может быть, чтобы все было гладко. — Потом Руфусу пришлось в очередной раз звонить в типографию. У него тоже не все шло гладко. Якобы сломалась машина, печатавшая проспекты. Вроде только ради нас ее отремонтировали в субботу утром, и проспекты должны поступить еще сегодня. Но когда? Руфус очень нервничал.
— Я считаю, он выглядит как самый настоящий владелец отеля, — шепнула мне Элизабет. — А вот на дальтоника он совсем не похож.
Мне пришлось забыть про ковер и пройтись вместе с Альфредом еще раз по плану вечера.
Итак, в семь — начало праздника. Мы специально написали на приглашениях «Очень просим не опаздывать», чтобы не стоять весь вечер в фойе в ожидании опоздавших. До восьми гости будут прогуливаться по фойе, пить шампанское или прохладительные напитки. Повсюду разместятся подносы с канапе, чтобы никто не умер с голоду. Итак, до восьми мы приветствуем гостей, а гости беседуют друг с другом и любуются картинами. В восемь Руфус прочтет свою речь. Затем будут показаны все комнаты. Это продлится часов до девяти, потом Альфред сервирует горячее и, конечно, массу холодных закусок. Десерт будет подан около одиннадцати. Поскольку ожидается больше гостей, чем мест в ресторане, в фойе будут поставлены дополнительные столики, чтобы никому не пришлось балансировать с тарелкой над бальным платьем.
А в десять — апогей вечера, во всяком случае, для Руфуса и для меня: мы с ним откроем бал настоящим вальсом.
Мы долго тренировались, внизу в фойе, наверху в коридоре, ночью в нашей комнате. Вальс получался, будто мы танцевали его с детства. Нет, мы не собирались открывать бал «Дунайским вальсом», кассету поставим позже — один раз для Харальда и еще раз для нашего австрийца Альфреда и его команды. А откроем мы бал чудесным вальсом, который так и называется «Чудесно», в исполнении Сары Леандер. У нас все так чудесно, и это именно то, что надо. Сара поет вперемежку на немецком и английском:
— «Чудесно, чудесно! Какая прекрасная ночь для любви!»
А потом там есть такие слова:
«Над нами нет ни единого облачка».
Это мы и станцуем под облаками. Этот вальс — идея Бербель. Она принесла нам старую пластинку, и мы сразу воодушевились. Все было спланировано, все готово, нам оставалось только переодеться.
Тем не менее я задрожала от волнения, вновь увидев улыбающегося Руфуса в смокинге, белой сорочке с застроченными складками и бабочке.
