Я мучительно соображала, что мы должны подарить Анжеле. Бенедикт сказал: «Главное — чтобы дорого смотрелось». Тут он прав. Анжела — единственный ребенок день ото дня богатеющих родителей — всегда получала то, что пожелает. А она хотела иметь все. Став взрослой, она по-прежнему хотела иметь все, но теперь уже — все самое лучшее.
— Когда мы с сестрой ходили в детстве к Анжеле в гости, — рассказала я Бенедикту, — то не имели права прикасаться к ее игрушкам. Но должны были без устали восхищаться ими. У нее был целый магазин, занимавший всю комнату. И сундук, забитый куклами из кукольного театра. Она показывала нам все это и говорила: «Этого у вас нет». — «Почему у Анжелы столько игрушек, а у нас — нет?» — приставали мы к родителям после каждого визита. Ответ всякий раз был один и тот же: «Потому что Анжела — единственный ребенок в семье».
Конечно, и Аннабель, и я страстно мечтали быть единственными детьми.
Однажды на Рождество — мне тогда было четыре года, а Анжеле семь — Аннабель продала меня Анжеле. Я шла в обмен на куклу по имени Кэт Крузе. Анжела хотела со мной поиграть, но Аннабель, которая рассматривала меня как личную собственность, ей не разрешила — в конце концов, я была единственным предметом, который был у нее и которого не было у Анжелы. Когда Анжела предложила поменять меня на куклу Кэт Крузе, Аннабель, конечно, сразу согласилась. Не помню, что при этом чувствовала я; скорее всего, тоже радовалась, потому что у моей новой хозяйки было больше игрушек.
Когда пришли наши родители и потребовали отменить обмен, Аннабель заревела, потому что кукла нравилась ей больше. Анжела ревела, потому что хотела сохранить меня и получить назад свою куклу. Но громче всех плакала я, потому что — это я четко помню — тетя Сузи сказала своей Анжеле: «Глупо менять куклу на меня, кукла куда красивее и даже умеет говорить «мама». Поскольку каждый пытался убедить Анжелу, что кукла гораздо лучше меня, я безутешно рыдала: «Я тоже могу говорить «мама»!» Надо мной все страшно смеялись. Эту историю любили рассказывать и по прошествии многих лет. С детства у меня осталось ощущение, будто все, что имела Анжела, было лучше. Поэтому я даже позвонила маме, чтобы посоветоваться, и она придумала: недавно она случайно наткнулась на детский снимок Анжелы. Та его точно не имеет и не помнит, но выглядит на нем прелестно. Мать послала фотографию с нарочным. В крошечном антикварном магазинчике я купила к ней старинную серебряную рамку почти за сотню марок. Бенедикт согласился, что подарить Анжеле ее собственное фото — это гарантированный успех.
Но через день после того, как я купила рамку, господина Вельтье осенила идея подарить от всех сотрудников дочери шефа шелковый французский платок фирмы «Гермес». Это то, что надо. Анжела знает, сколько стоит такая шаль. Он купил ее летом в беспошлинном магазине в аэропорту. Собственно говоря, предназначалась она для жены, но теперь это неактуально, поэтому господин Вельтье стремился избавиться от нее. Конечно, Бенедикт не мог идти не в ногу со всеми и тоже вложил деньги в этот подарок. Так что мне придется дарить рамочку только от себя — дороговато, ну ничего. Так даже лучше, решил Бенедикт, потому что детская фотография Анжелы — очень личный подарок, который вызвал бы зависть сотрудников.
А ему приходилось держать ухо востро. Хотя рассказы об архитектурном прошлом Бенедикта произвели некоторое впечатление, его положение было шатким. В фирме существовали неписаные правила. К примеру, дядя Георг предупредил господина Вельтье, что они с супругой будут рады видеть на дне рождения Анжелы госпожу Вельтье, то есть открыто запретили ему приходить со своей подружкой. Вот уж не ожидала, что дядя Георг такой ханжа. Но Бенедикт прояснил мне, что в деловом мире действует единое правило: личная жизнь — только помеха. Он даже посоветовал мне забыть, что Анжела моя кузина. Теперь она — только дочь шефа.
Как же мне это забыть? Вряд ли Анжела так изменилась за три года, что я ее не видела.
— Ситуация изменилась, — веско заметил Бенедикт.
Во всяком случае, мне чрезвычайно любопытно увидеть Анжелу на следующей неделе.
10
Каждый день в районе пяти часов, когда Нора выходила из своей комнаты после дневного отдыха, я спрашивала ее, что купить. Я умышленно спрашивала ее об этом каждый день, чтобы она заметила, насколько полезно мое пребывание в доме. Нора всякий раз отвечала, что все необходимое она выращивает сама. Но какую-нибудь мелочь мне всегда разрешалось купить: то стиральный порошок, то туалетную бумагу, то лампочку, ну и, разумеется, ужин для нас.
