— Фимочка… А вас так все зовут?
— Ну, мама с папой назвали Серафимой. А дальше уже вот, пошло…
— Вас все любят.
— Ой, скажешь тоже! — Фимочка так честно застеснялась, заулыбалась, пряча рот рукой…
— Нет, правда… Вы такая добрая… Мне кажется, что в роддомах должны только такие, как вы, работать.
— Ну, что ты, что ты! В роддомах должны умные работать! Профессора! Я-то что? Я только хожу туда-сюда, а они лечат, родить помогают. Нет, в роддомах врачи должны быть сначала хорошие, а уже потом добрые…
— Ну, вы сопротивляйтесь, конечно, как хотите. Но мое мнение такое… Пока для меня вы работник номер один. И лучше вас нет…
Мне вдруг ужасно захотелось ей сделать подарок какой-то.
— Скажите, а что бы вы хотели? Ну, такое, простое… Скажем, доступное… Я хочу вас отблагодарить, понимаете? Конфеты, там…
— Ой, нет, нет! Что ты! Мне ничего не надо!
— Ну, я все равно потом куплю вам конфеты… Или шампанское… Не знаю… Так лучше вы сами скажите, что вам нравится.
— Ой, что ты!
— Ну, тогда буду сама искать.
— Не надо, милая, красавица! Тебе еще столько всего делать! Тебе дитеночка растить!
— Ну, как хотите. Я все равно буду…
— Ну, хорошо. Я тебе напишу списочек.
Списочек? Ого. Ну, хорошо. Я сама завела разговор. Списочек — так списочек. Отблагодарим списочком.
Фимочка поставила чашку на стол, и когда я ее брала, то увидела какую-то почеркушку быстрой рукой на бумаге под чашкой… Какой-то брызг из букв. Но расшифровать не успела, да это и непросто — расшифровывать докторский почерк.
— Старенькие девочки! Обедать!
И нам пришлось срочно покинуть ординаторскую.
После обеда я уже привычно задержалась на беседе с Милкой и Большой Яковлевной.
— Ну, че… Родила ваша предпринимательница, Нинка-то! — доложила Милка.
— Кого?
— Пацана.
— Вот молодец, умница! Как и хотела.
— Назвала Валерием, в честь Меладзе.
— …Ну, и… хорошо!
— Слышь? — Милка оглянулась. — А чего у тебя на столе фотки голой этой… Ну… сестрички нашей…
Я вообще не поняла, о чем она. А вот Яковлевна встрепенулась.
— Чего? Голая? И кто?
— Ну, эта… С красными губами… На каблуках.
— А, Анжелка, что ли…
— Во-во… Так прикинь, Яковлевна… Ейные фотки на столе у нашей… (Милка обернулась.) Как тебя, блин, зовут-то?
Яковлевна немедленно перегнулась через стол, вжала его могучей грудью в линолеум пола.
— Ты с ней не водись! Она шалава у нас!
Анжелка не зря каблуки носит. Это чтоб никто не забыл, что она — шалава. Ну, и никто не забыл, все помнят!
А было так.
Когда-то, пару лет назад, когда Анжелка только на практике была, она замутила с местным доктором, хирургом. Ну, тот тоже фрукт. Он у себя в хирургии никому прохода не дает, но половина же как-то умудряется избежать, так сказать, хирургического вмешательства! Здесь вопрос такта и уважительного отношения к интеллектуальной собственности больницы. Но эта шалава решила, что ей все можно и что хирург бросит семью с двумя детьми и на ней, шалаве, женится! И не стала отбиваться! Согласилась!
Конечно! Женится! Как же! Двадцать лет ни на ком больше не женился, а на ней женится!
Она с ним переспала прямо в ординаторской хирургического отделения. И это тоже бывает, да. Но она же начала всем рассказывать, что теперь он будет с ней, ибо любовь.
А какая любовь? Сикухе чуть за двадцать! А ему — за сорок…
Ну, замолчи ты уже, умные же люди намекали. Так нет. Она всем ходила и хвасталась, что у них неземное чувство, что они друг другу посланы прямо небесами, что она его любит до беспамятства…
Ну, тут уже вся больница начала напрягаться.
Доктор-то — уважаемый человек, профессор, на международные форумы ездит! А эта кто? Кто она вообще?
Сначала ей так намекнули. Потом эдак. Потом директор больницы, который хорошо знал и уважал профессора, вызвал глупую студентку на ковер. Сказал, что понимает ее романтические устремления, но она тоже должна понять, что ее мечты с реальностью никак не связаны. И если ее мечты будут продолжать мешать реальности, то придется оставить студентку без практики и без места работы.
Ну, она начала шуметь, что раз так, то она после практики вообще уйдет из врачей, что ей вообще это не надо! Что она-то по любви, а он-то… Короче, пылит по-прежнему.
Тут уже общественность подключила жену профессора. Ну, все ж непорядок! У нее на глазах мужа топят, пусть и она вмешается.
А жена там конкретная — заведующая бюро ритуальных услуг. Она как подъехала разок на катафалке, как сказала нашей шалаве, чтоб та угомонилась, а то будет ей несчастье… Тут бы у любого в душе дрогнуло!
Так эта коза по-прежнему орет — я его люблю, и он меня тоже! Он мне так и сказал тогда в ординаторской, что жить не может без меня!
Ну, как ей, глупой, объяснить, что они в ординаторской могут говорить что угодно?
Короче, жена тогда сказала, что Анжелка теперь век будет сидеть в роддоме и чужое счастье наблюдать, а сама никогда ни замуж не выйдет, ни дите не родит.
