Снова вперёд. Извините, тут нам не кино. Идут разборки по ролям.
…Поднял голову Кожан: никаких медведей.
Дальше вошёл и держится за стенку храбрый Кожан: «Стёпка, Алтын!»
Прошёл дальше, отодвинул кого — то с дороги мощным пинком. Степан замычал. А он думал: медведь. Какое, нахрен, медведь. Только зачем все на пол улеглись? Передрались: вот же стремглаво как вышло! Зачем до крови — то? Не углядел.
Двинул настежь чёрную штору с окна.
— Что за хрень! Ау — уа!
Стало виднее, но всё равно херово. Одни лежачие силуэты и воняет кирпичной пыльцой. И глазам своим не верит Кожан: на полу, раскинули ноги, ну все наперечёт неподвижные его товарищи. Только Степан ещё ворочается и мычит ягнёнком, жалобно и просяще так: «Кожан, Кожан… Не знал, я не знал…»
***
Чего не знал Стёпка, больше тоже никто не узнает, ибо случилось дальше вот что.
На стене, или на люстре ли, что — то непонятное сидит и большое.
Может крыса это сидит, а может чёрный — пречёрный медведь из самой чёрной — пречёрной детской сказки Кожана.
Сидит медведь в чёрной — пречёрной комнате и сверлит с чёрного потолка блестящими чёрными глазами.
Или коричневыми…
Нет, голубыми, бля!
Глаз у медведя то два, то три, то четыре.
Стало с арифметикой и зрением, и вообще со здоровьем и пониманием сказки худо. И понял Кожан, что наконец — то впервые в жизни «перебрал» самой наидешёвейшей коки.
Кожан сам сознается потом, что перебрал, но медведей на потолке такой страховидности и с четырьмя глазами он всё равно никогда и нигде… до и после… и нигде и никогда… не видел.
И понял Кожан, что заговаривается.
И не понимает Кожан, где он сейчас…
Кровати, белый потолок, воняет йодом.
***
— Хвост где, был ли хвост? — спрашивают его пытливые зелёные человечки.
Эти вроде не с потолка. Видит их осоловелый Кожан в первый раз. На голове у Кожана сбившаяся повязка из марли. Хоть он чекист и подпольный в законе. А у этих двух гражданские картузы. И они не с передачкой пришли. Цветов на подоконнике не стоит. Хочется апельсиновой.
Один человечек на старого монгола похож, а другой молодой, глазастенький, а пронырливый такой…
Божий суд, что ли начался над раненным чекистом? Какие странные ангелочки…
Нет, не помнит Кожан хвоста:
— Вроде не было хвоста. У медведей хвост маленький.
Вдруг стал прямо на глазах меняться, извиваться ужом и мельчить Кожан. Он зачем — то вспомнил сказку про одну Машу в гостях у трёх медведей. Вспоминалось в судорогах как спасательная соломинка, которая через мост шла, шла, шла или по ней шли, шли, шли. Трещит. Нет, не рядом, в голове.
— Не было хвоста точно, — божится Кожан перед зелёными. А то куда бы они его девали, если бы восседали на своих берложьих стульях со сплошной спинкой. Нет, не было у Кокорина хвостов. Теперь готов в этом поклясться Кожан! Вот чего пристали «зелёные» будто бы они это сам Горбунов? Горбунова готов послать на букву «х» Кожан, если б не помнил, что Горбунов это его непосредственный начальник. А над Горбуновым стоит народный Клещ. Но тот так далеко и в таком глубоком кресле, и над ним не висит портрет Дзержинского, ибо это почти что сам Дзержинский… Взывать, выходит, к справедливости сейчас некогда.
— А уши у медведя мышиные или медвежьи? Или, может как у осла? — продолжали Эти, новые, будто не от Горбунова дети. Наивные! Не провести на дешёвой, только что состряпанной мякинке Кожана!
— Не помню, не видел ушей. Медведь, поди, был в маске. Ряженый, точно ряженый. А маска страшная, вот такущая! И вот такой ширины, вот такой высоты… плюх в воду… плюх в воду… Всех следователей обрызгал бы и потопил в фонтане Кожан, кабы не был сейчас маленьким, добрым, лежачим, перевязанным хроменьким мальчиком с костылём (сдал — таки его Насос, конец ему), припёрнутым к кровати. А так, первое, что пришло в голову: «Он на меня… с графской Р А З В А Л И Н Ы, сверху сволочь… хрясь, хрясь!»
Как бы их утихомирить! Пристают к важному чекисту, будто не верят, что Кожан лучше всех этих «зелёных» первышей!
— Значит, то была обезьяна горилла, бо из всех обезьян только горилла без хвоста, — заметил авось грамотный и небось совсем молодой, настырный следователь из убейного отдела Чека. Блядь! Век какой?
— Уволить бы их нахрен! — думает Кожан и снова врёт наполовину с правдой: «Обезьяна может прыгать по стенкам, но не может долго держаться за потолок… А медведь…». А век? — Совсем худо с цифрой века!
— Откуда на графских РАЗВАЛИНАХ потолок, там же напрочь крыша снесена, — воскликнул совсем зелёный и молодой с абсолютно немонгольскими против первого узкоглазого и с харей Чингиза.
Чёрт! Запутался совсем Кожан. Плохо варит башка. Так можно запутаться и пролететь эропланом над фанерой! Век? Век?
