Но все захотели тоже ткнуть пальцем. Решили, что пальцем ткнёт каждый, а читать будет только Ленка: она самая старшая, а главное, что Ленка может с выражением.
Кинули на пальцах, кто будет тыкать первым. Выпало Ольке Маленькой. Полистав книженцию, Олька закрыла глаза и наугад ткнула в серёдку.
Ленка, подбоченясь и натянув маску страдалицы, читает ткнутое место:
— Людям, которые говорят о своей любви к Богу, надо подобно древним патриархам, сооружать жарт… тьфу… жа… жерт — вен — ник… — Ленка тут запнулась, — …Господу там, где они раскидывают свои шатры…
— Луды, надо шатор шделать и жарт — фу принэсты, — отвлёкся от кадильного дела Толик. Он понял жертву, как производное от жратвы.
— Обойдётся, это не про нас…
— Про нас, про нас, — заорали обе Оли, — цыплятам надо жарт — ву…
Принесли Ву — жертву — жарт — Ву. Это были преотличнейшие, но остывшие домашние пельмени с недоубранного обеденного стола.
Съели охладевшую жертву.
— И никаких шатров!
— Ладно.
— А вы тихонько подпойте вот так, — подсказал Михейша девочкам: «А — а–а, у — у–у».
Так всегда за хорами три подьячие старушки поют.
Послушницы мигом выстроились за хорами и запели «А — а–а, у — у–у».
— Не сейчас, а когда Ленка продолжит читать.
Ткнула в книгу одна из подьячих старушек. Она была следующей в очереди.
— Сарра, находясь в преклонном возрасте, думала, что ей невозможно иметь детей, и для того, чтобы Божественный план исполнился, она предложила Аврааму взять в качестве второй жены ея служанку…
Тут дети насторожились и навострили уши.
Ленка, не замечая повышенного интереса, продолжала:
— Многожёнство так широко распространилось, что не считалось грехом, но тем не менее…
— Олька, шмени меня, — вмешался Толик, — я малэнко подуштал.
Даша выскочила первой: «Я хачу! Мне шальку отдай».
Даше торжественно вручили панагию и ризу.
— …тем не менее, это не было нарушением Закона Божьего, которое роковым образом сказалось на святости и покое семейных отношений. Брак Авраама с Агарью…
— Это первые за Адамом евреи специально для себя так придумали… — шепчет Михейша Оле — Кузнечику, — они сначала оплошали, а потом поменяли в Библии слова и добавили кое — что, понимаешь — нет?
Но Оля не понимает, или специально не старается понимать, потому что она решила именно сейчас, пока куют горячо, понять максимум о многожёнстве.
— Ленка, сестлицка дологая, а цто такое «много жёнства»? У моего папы только мама, а ещё Лушка — поломойка, так это что у нас тогда, много жёнства или не очень?
— Мы тут не лекцию читаем, — зло сказала Ленка. — У нас отпевание, поняла!?
— Поняла, — сказала Оля, — но всё равно любопытно.
— Я тебе потом разъясню, — успокоил её Михейша, — потом, отдельно, когда подрастёшь. Малышне это нельзя знать…
2
Выкопали ямку, погрузили в неё гроб. Бросили по горсти песка. Зарыли. Взгромоздили сверху холмик в форме кургана. Воткнули ветку. Обложили венками. Красиво!
— Так положено.
— Помолиться теперь надо и медленно, опустив головы и сморкаясь в платочек, отходить.
— У мэна нэт платка, — сказал Толик.
— Просто сморкайся.
— Ф! Ф! Ф — ф–ф!
— А надо было головой на восток класть, — сказал кто — то запоздало.
— Там не разобрать, — грустно подметила Оля младшая, вспомнив недавнюю картинку цыплячьего раздавления.
— Мы гроб правильно расположили, а с головами они сами как — нибудь…
— А могилку весной подмоет Кисловка, — грустно сказала Оля — Кузнечик.
— Ш — ш–ш, — цыкнул Михейша, — без выводов, я сам уже про это подумал. Теперь поздно. Это будет кощунство над погребением. Над погребениями даже доходные дома нельзя ставить.
— А что так?
— Рухнут! Говорю, что это кощунство.
— А у нас дак…
— У вас дак, а у нас эдак. Нельзя. Только сады можно и то только лет через сто. Понимаешь, души нельзя тревожить, а они летают сто лет. Если дом построить, то сны будут плохие и самоубийства увеличатся…
— А — а–а. А души из них (цыплят) уже выскочили?
— Вроде да.
Хотя какие у цыплят могут быть души. Разве — что цыплячьи.
— Души летают?
— Вроде того.
— Цыплята как пишутся?
— В виде исключения через «ы».
— А душы через «ы»?
— Тут как раз через «и».
Очень странно, что для цыплячьих душ не сделано словарного исключения.
Смеркается.
К поминкам разгульного народу прибавилось. Пронюхали соседские мальчики — рыбаки и пришли на дымок. Никто и не выгонял. Чем больше народу на похоронах, тем значимей покойник. На слышное за версту тонкоголосое песнопение припёрлась растрёпанная и как всегда голодная соседушка Катька Городовая. Она уже взрослая — наравне с Ленкой.
Стояла молча, скрестив руки, и, кажется, не произнесла ни слова, вспоминая не такое уж давнее погребение матери. Задумчиво уминала коврижку, принесённую добрососедской, запасливой,
