Мусолились бараньи рёбра, печёные свиные уши, усыпанные золотистыми, отменно прожаренными кольцами.
Радостный череп хряка с загорелой кожей и с пучками лука, пристроенными вместо усов, улыбался и щурился вставленными в глазницы яблоками.
Ложками черпалась икра. Красная! Чёрная! Осетровая! Кетовая!
Нетонущие пятаки клались в пену, проверяя силу напитка, сверяя результат с правильностью древнемюнихских технологий.
Пользовались рюмками без приложения рук, швыряли картами и показывали из них фокусы.
Изобличали и ставили капканы на Сверчка — долгожителя и местную достопримечательность, неуловимую как Синяя птица и скрытую как тайные кинокамеры двадцать первого века.
Метали на спор саблю в трефового короля — копию Франца Иосифа.
Вызывали на дуэль или целовались с музыколюбивой пани Влёкой — коровой попа Алексия (о, моя — то снова гуляла!), забредавшей в кабак на звук патефона. Вешали на Влёкины рога любовные записочки для попадьи, и толчками в задницу посылали домой.
Смеялись. Возвращались к столу. Брали карты в руки.
Но не проходило и пяти минут, как снова приоткрывалась дверь, и снова Влёкина голова с роскошными рогами украшала дверную щель, и снова голова упоённо хлопала ушами, ловя звуки музыки.
Обнимали половых, сражались на поварёшках, жеманно подбоченившись и уставив в пояс лишнюю руку.
Объяснялись в любви скрипачу; и от переизбытка чувств заливали его слабенькую, старческую, волосатую и еврейскую даже сквозь манишку грудь горючими слезами.
4
Нередко приходит сюда дядя Фритьофф. По привычке привязывает к столбу Марфу Ивановну — графинюшку.
Графинюшка — в сарафанах, и отдаёт свининой, несмотря на все их ряженые игрушечные прятки.
Стоянию в одном ряду с гордыми лошадьми она не достойна, хоть и одета не бедно. Дама — вымытая, лоснящаяся, а ума и логики всё равно нет. Всё как у людей. Ну что с неё взять?!
Фритьофф заходит и с порога щёлкает пальцами: «Гарсонша! Кутька, подь — ка сюды».
— Я Якутериния, господин месье Макар Дементьевич! Вы забыли? Я Вам давеча говорила. Вам как всегда? Начнёте с Немировой, как вчера, или, может, Смирноффки подать?
— Как вчера.
— В графинчики или в рюмочки? А винца вам как? Сразу или после?
— Сразу.
— В бутылочке хрустальненькой или толстого стекла в оплетёнке?
— Куть, ну что ты, будто первый раз замужем. Всё давай! Хоть тифлис свой давай, хоть армяшку. Хрусталь давай! Всё сразу и побыстрее!
Действует здесь джорский принцип: «пиво без водки — мёртвому припарка».
Кутька помнит всех не только по именам, но также и суммы даденных чаевых. И то даже, каким «макаром» они были поданы, причём в мельчайших подробностях. Знает она наклонности каждого, и заранее догадывается по настроению глаз — сколько и чего будет сегодня выпито, и чем будут опохмеляться с утра.
Приходит железный дед Федот Полиевктов — вечный учитель, далеко не бедный человек — скорее наоборот.
Он крепок, ловок и зарабатывает на жизнь исключительным умом.
Ещё он — местная достопримечательность, почти памятник при жизни, — со шляпой, опущенной до половины носа, в стареньком, но когда — то роскошном, камуфляжном австрийском плаще. Хорошо получились бы в бронзе его многочисленные, живописные складки!
Не снимая убора, подсаживается к неразлучной тройке. Для прочих незнакомых посетителей делает вид, что он человек не местный, что не из особо умных, а именно «из этих горьких тружеников», что потеют за столами, вкалывая подыманием бокалов.
Наблюдает за кубиками, скачущими в подносе. Делает уместные и прочего рода подсказки, но чаще молчит.
Жмёт руки за самые удачные и редкостной, борцовской красоты броски. Потрескивают в эти минуты интеллигентские и военные косточки. Ему, как достойному и абсолютно справедливому человеку, любят поручать судейство.
— Я бы тут перекинул. Не явь! — говорит Федот Иванович авторитетным тоном, — но! — тут он обычно делает паузу и поднимает к небу убедительный перст, — решайте сами! Я только эксперт.
Кубик стоит на едва срезанной вершине. Это уникальный случай, и точных правил про это не прописано.
— Юридический казус — морталес!
— Нет, — говорят ему, склонясь коллективом к центру игры, — тут ближе к пятёрке.
— А я говорю: это ближе к двойке ровно на пол — градуса. Потому, что у стола уклон. А полградуса в такой ситуации — несчитово.
Вот так глазомер!
Кто — то приставляет к кубику рёбра ладоней и пытается вычислить градус эмпирически.
От прерывистого дыхания и толкотни спорный кубик шатается, вертится и падает на грань. Выпадает двойка. Но, приходится действительно перекидывать.
— Я же говорил! — удовлетворённо хмыкает Федот. — Старших надо слушать: они ботвы не скажут.
«Ботва» — заимствованное у Долбанека слово. Но, Серж не обижается. Он даже рад, что его лексикон постепенно внедряется в толпу и тем увеличивает собственную значимость.
Дед Федот, цедя, выпивает чарочку, и так же незаметно, как всегда не прощаясь по соображениям конспирации, исчезает.
И снова продолжается праздник.
