Понимаю, а потому ничего не предлагаю. Они мечены клеймом многолетней дезинтеграции, когда всех их стремились разобщить. И это в значительной степени удалось. А теперь должны это преодолеть. И постепенно это делают. Но очень медленно. Это лишь начальный период формирования профессиональных и корпоративных сфер и выражаемых ими подлинно коллективных интересов. Здесь нечему удивляться. Один из моих знакомых написал письмо известному своими отважными выступлениями историку: «Уважаемый товарищ имя-рек, не считаете ли вы, что настало время, дабы объяснить, наконец, нам и нашим польским друзьям суть катынского дела? Ведь постоянно говорится о необходимости ликвидировать «белые пятна» в нашей истории и все мы чувствуем, что правда должна быть выяснена до конца». Таков был смысл, точного текста я не помню. Историк в течение времени моего присутствия в Москве ответа еще не прислал. Мой знакомый, в ответ на вопрос, есть ли у него там, где он работает, единомышленники, сказал: «Да, конечно. Но я предпочел написать от собственного имени». Другой, с которым я беседовал об Афганистане, выразился так: «Этому должен наступить конец. Если этого не произойдет, на будущий год, когда мой сын достигнет призывного возраста, я выйду с плакатом и организую демонстрацию». (Афганистан продолжает быть кровоточащей раной общества, не позволяющей забыть о себе: одни возвращаются оттуда с сознанием потерянного поколения, другие могут попасть туда, поскольку там оказываются представители всех групп призывников). Это говорилось с улыбкой, но решительно – правда, лишь в единственном числе. Каждый рядом с другим, но сам за себя и от себя. Наследие прошлого или специфика момента – как кому угодно.
Такими я их встречал и с ними вновь сходился, чтобы временами кое в чем и расходиться: двенадцать лет перерыва сделали свое. Вот пример более легкого свойства. Наряду с темами совещания, некролога и отсутствия персека в наших разговорах часто фигурировали новые театральные спектакли (театр играет у них еще ту роль необходимого компонента духовной жизни, которую у нас он, к сожалению, уже утратил) и последние публикации. С неподдельной радостью – и это главная новая черта наших встреч 1987 года – мы обмениваемся названиями книг, которые вышли или в ближайшее время появятся в продаже. «Постойте, мои дорогие, – вдруг говорю я, – но вы еще не опубликовали одного из самых значительных ваших писателей…» «Кого?» Я нагнетаю эффект: «Любимого автора всех читающих поляков». Никто не может угадать, хотя я повторяю свою загадку несколько раз. «Да Ерофеева же!» «Какого?» (Есть два писателя с такой фамилией). «Что за вопрос? Веничку!» – «Ааа! «Москва-Петушки»? «Ну, конечно!». Впечатление каждый раз одинаковое: общий одобрительный шум, обмен удивленными взглядами, возгласы типа: «Правда!», «Как мы могли забыть!», «Обязательно!», так что меня переполняет радость, поскольку среди поддерживающих эту идею есть сотрудники редакций, активно участвующих в перестройке, и из этого может кое-что получиться. Но внезапно раздается:
Польским читателям нужно пояснить смысл этого случайного палиндрома: мат – слово непереводимое, означающее порой «многоэтажные», иногда очень искусно составленные лексические конструкции бранного, ругательного значения, обретающие временами ранг подлинного искусства. Наш дорогой Веничка оперирует им довольно сдержанно, хотя сам может быть назван великолепным воплощением разгулявшейся языковой стихии. Ручаюсь, что у нас никто из нормальных читателей не был оскорблен его стилем. Но мои дорогие москали только начали еще выпутываться из пеленок сурового пуризма и ханжества. Политику задевать уже можно, но нравственно-бытовые устои пока нет. Что делать с Веничкой, как охватить его перестройкой, если он, хулиган, «выражается»?
