К тому времени, как выяснилось, что никому ничего не грозит и нигде никаких бомб, рассвет уже пришел и ушел, несколько часов длился день. Я чувствовала, как умер на день Жан-Клод, а это значит, что Ашер ушел до того, потому что он не так силен, как Жан-Клод. В подземелье им лучше, но когда солнце восходит, вампиры ложатся – так это устроено. Я чувствовала, как Жан-Клод обнял своего любовника, и знала, что так я и их и найду в постели. Спать с вампирами, когда они днем становятся холодными, я не люблю, так что лягу в нашей комнате с Микой и Натэниелом, может быть, еще и с Сином – если он здесь, а не на больничной койке.
Мы с Клодией шли по главному коридору «Цирка». Сейчас, когда скоро рассвет, он был закрыт наглухо. В частности, почему так трудно было обыскивать эту секцию, – это запертые наглухо киоски. Там обычные ярмарочные конкурсы, но призы в виде мягких игрушек, висящие в витринах, были все летучие мыши, черные кошки, монстры Франкенштейна и симпатичные уютные мумии, у которых через лохмотья просвечивала мертвая кожа. Все это создавало эффект комический, а не пугающий. Бывали товары и пугающие: искусственные сморщенные головы на палке, чудовищные глазные яблоки в пластиковых банках, а в одном киоске желающим наносили фальшивые раны и шрамы. Пахло сладкой ватой, корицей из киоска, где продавали «слоновьи уши» и «медвежьи когти», переименованные в «уши чудовища» и «когти оборотня», и хворост, и всегда пахнет так, как полагалось бабушкиной кухне, хотя там так не пахло.
Я люблю «Цирк» после закрытия. Наверное, это отзывалась во мне девочка, которая всегда интересовалась, что происходит, когда закрывается ярмарка. Теперь-то я знаю, что для большинства народа это как любая другая работа. Убирают, моют, готовятся к следующему дню и запираются, но когда ты ребенок, ярмарка – это волшебный загадочный мир, который открыт только для тебя. Бывали времена, когда мне этот главный коридор казался зловещим, сейчас он кажется домашним. Здесь я хожу, обычно после закрытия, а потом иду спать. Домой.
У Клодии зазвонил телефон, и она чуть отошла в сторону, чтобы ответить. Я задержалась, чтобы дать ей поговорить наедине. В основном крысолюды – наша охрана в городе, но у них есть дела вне города, и мы тут строго придерживаемся правила: они не говорят, мы не спрашиваем. У меня значок, и мне совершенно не нужно знать подробности их работы наемными солдатами.
Когда она вернулась, выражение лица у нее было не совсем мне понятно, но явно не слишком радостное.
– Что случилось?
– Мефистофель сидит у стены в гостиной и плачет.
– Блин.
– Тебе даже не надо спрашивать почему? – спросила она.
– Не надо.
– Так что это правда, что вы отсылаете Ашера прочь за вчерашнее?
Я кивнула.
– Давно пора было.
– Ты его и правда так не любишь?
– Он твой любовник, Анита, не мой. Я бы такой эмоциональный шантаж минуты не стала терпеть.
– Мы вроде бы тоже с ним разобрались, – сказала я и пошла к дальней двери, ведущей в подземелье. Клодия догнала и поравнялась.
– Это Грэхем звонил.
Это был один из немногих наших охранников-вервольфов, и так как он во взрывчатых веществах не разбирался совсем, его поставили вниз, охранять спящих. Хотя он лучше в качестве вышибалы в клубе, а не охранника с оружием.
Я пожала плечами:
– И что?
– Звонил мне – найти тебя и послать к Мефистофелю. Если бы сейчас была ночь и Жан-Клод на ногах, он бы все равно послал меня за тобой.
Мне уже видна была ведущая в подземелье дверь. Сегодня ее сторожили двое охранников в черном. Обычно охрана стоит только внутри, в комнатке за дверями, но сегодня и еще на некоторое время мы решили ставить охрану и перед дверью. Усилить охрану повсюду, чтобы отпугнуть психов.
– Дьявол – тигр моего зова.
– Не в том дело, Анита. Мика все больше разъезжает по делам Коалиции. Натэниел обо всех заботится, как хорошая домохозяйка пятидесятых, но он недостаточно доминантен, чтобы справиться с утешением Мефистофеля.
– Значит, я главная по держанию за ручки. Поняла.
Она так мотнула головой, что подпрыгнула высокая тугая коса.
– Я к тому, что Жан-Клода мы бы звать по этому поводу не стали.
Я остановилась и посмотрела на нее:
– Ладно, кончай эти тонкости. Ты их не умеешь плести, а я – распутывать.
Она улыбнулась:
– Ты стоишь тут, одетая как мы, и не соображаешь.
Я глянула на свою одежду и не могла не улыбнуться в ответ. Я была в черной футболке, черных джинсах, черном поясе с черненой пряжкой и в черных ботинках. Ботинки с каблуками, так что скорее клубные, чем военные, но в остальном Клодия была права. Как все охранники, я была увешана кобурами и оружием. Когда «Цирк» был закрыт, мы не давали себе труда скрывать, что вооружены.
– Ага, у меня полно в шкафу киллерского шика.
– Я знаю, что футболку выбирал не Натэниел, потому что выреза нет, и охранника на таких каблуках я бы отправила переобуться, но в остальном ты одета как мы.
– Ну, наверное, я должна сказать спасибо?
Она улыбнулась, и ее лицо вдруг стало красивым и радостным. Редко она так улыбается.
