Тогда я на него посмотрела, и радость на его лице читалась явно. Он стоял, прислонясь к двери в потоке света, и был счастливым, спокойным, естественным – более естественным, более собой, чем когда к нам приехал. Мне не надо было с усилием отводить глаза от нижней части его тела, потому что мне нравилось сейчас его лицо. Он не просто вытянулся и нарастил мышцы в Сент-Луисе. Я с удовольствием смотрела, как он обретает себя, становится тем, кем мог бы быть. Это мне нравилось, как нравилось в Натэниеле, или в Джейсоне, или… или в Мике. Все мы стали больше самими собой.
– Ты прав. Жан-Клоду нравится играть родителя.
Син засмеялся:
– Спорт его несколько озадачил, но он любит ходить на матчи.
– Он тобой гордится, – сказала я.
– Еще бы, – усмехнулся Син.
– Это да.
Син посмотрел на меня, синие глаза стали серьезнее.
– Да, ты же можешь ощущать его эмоции, если не закрываешься слишком сильно щитами. Даже сильнее, чем с кем-нибудь из зверей твоего зова.
– От Жан-Клода закрыться труднее.
– Чем от Натэниела или Дамиана?
– Дамиана – да. От Натэниела – труднее. Хотя смотря чем мы заняты.
– Ты про секс, – сказал Син.
Я улыбнулась, покачала головой.
– Секс с Жан-Клодом – да, тут можно забыть обо всем, но Натэниел не так хорошо контролирует свои эмоции, как вампиры.
– У них на века практики больше, – сказал Син.
– Верно, – кивнула я.
– Так ты просто перестань ходить на родительские собрания как моя родительница, Анита.
Он протянул ко мне руку.
– Вот так просто, – спросила я, – и все станет хорошо?
– Не ручаюсь, но куда лучше, если ты не будешь там сидеть как на иголках, всегда готовая оправдываться, а просто я буду твоим любовником.
И он повел протянутой рукой в воздухе.
Я подошла ближе и взяла его за руку. Так мы и стояли, держась, и никто из нас не пытался подойти ближе. Стояли – он, прислонясь к двери, и я, подавляя желание притянуться к его руке, – и смотрели друг на друга.
Улыбка чуть увяла, и видно стало серьезное лицо. Радость еще осталась, как держится свет после заката, когда солнце ушло уже за горизонт, но понятно, что истинная ночь уже здесь – ночь, когда выходят резвиться монстры.
А я не хотела для Синрика быть монстром, каким стала для Ларри. Аналогия несправедливая, но я устала, и не физически, потому что поспала, а эмоционально. И еще я гадала, куда подевался Брайс – не потому, что хотела спасения от разговора с Синриком, а потому что этих гадов надо прищучить до захода солнца.
Синрик сжал мне руку, чуть встряхнул:
– Ты очень глубоко задумалась. И не обо мне.
У меня хватило такта смутиться, но врать я не стала.
– Я думала, когда же за мной заедут отвезти на это веселье.
– Ты знаешь, как я каждый раз пугаюсь, когда ты едешь работать с полицией.
– Знаю, – кивнула я.
Мы еще раз переглянулись, продолжая держаться за руки. Чуть на расстоянии.
– И я ничего не могу сделать, чтобы ты не поехала.
– Ничего, – вздохнула я.
– А обнять тебя можно?
Я посмотрела удивленно – слишком резкая смена темы.
– Обними, конечно. В смысле, отчего нет?
– Я думал, мы ссоримся, и еще ты стала очень серьезна, совсем по-рабочему.
– Я не думала, что мы ссоримся.
– Мы оба задумывались насчет поссориться, – улыбнулся он.
И я тоже слегка улыбнулась:
– Задумывались, это да.
– Но не будем? – спросил он.
– Наверное, нет.
Он стал серьезен, потянул меня за руку чуть ближе к себе.
– Не пойми меня неправильно, Анита, но почему мы не ссоримся?
Я заметила, что он не привлек меня к себе, оставил несколько дюймов дистанции, чтобы я сама могла решить, хочу я ее сократить или нет. За этот год он понял, чего не надо делать. Проблема в романах со мной как раз в том, что надо делать – так это сформулировал один из моих бывший бойфрендов.
Я приблизилась, сократив дистанцию. Осталась стоять почти так же, как раньше, глядя на него снизу вверх, в объятии его рук, но мои ладони лежали у него на талии, сохраняя последние доли дюйма дистанции.
– Я не хочу ссориться, – сказала я.
– И я тоже, – ответил он.
– Ну и хорошо, – кивнула я.
– Ты перестанешь ходить на родительские собрания?
– Ага.
– И перестанешь шарахаться от нашей разницы в возрасте?
Тут я засмеялась и покачала головой:
– Я тебя на двенадцать лет старше, Син.
– Я знаю.
– Но дело не только в абсолютной разнице, а еще и в том, кому сколько лет. Тебе восемнадцать, мне на двенадцать больше. Мне тридцать, тебе восемнадцать. И это очень большая разница.
– Ты сказала, что мне можно тебя обнять, – сказал он.
– Можно.
Он посмотрел вниз, где мои руки сохраняли между нами разделенность.
– Не без применения силы, а ты этого не любишь. От меня, по крайней мере.
Я завела руки ему за спину – медленно, неохотно, ощущая твердость его тела и мягкость кожи, так что непонятно, мускулистое это тело и твердое или же мягкое и нежное. Вот такой он – и то, и другое.
