–
Мария шла за ним, улыбалась рыжеволосым малышам, которые при её появлении раскатывались бисером в прорехи закоулков. «Амир сошёл с ума, – думала она, – это всё от нервов. Надо купить ему новую рубашку на деньги отца или серьги, пусть порадуется немного».
– Стой тут, – сказал Амир, а сам поднялся по железной лесенке в клеть разрисованного дома, который казался хорошим на фоне остальных.
Мария ждала, смотрела на трущобу. На одну из крыш старалась залезть через щель обезьяна. Мартышке мешала верёвка, которой её привязали к чему-то внутри хибары. Женщина чистила зубы на балконе. Торговцы обувью разложили свой товар на земле. Они оглядывали Марию красноватыми глазами в сетке сосудов. Здесь она была особенной, здесь никто не знал, что её жизнь с народцем коли гораздо хуже, чем в Дхарави.
Амир спустился по железной лестнице в марево проулка. Снова они двинулись по душным лазейкам, осыпанные улыбками старожил и дикими взглядами деревенских мигрантов. Мария обрадовалась, что движутся они к метро. Но Амир перешёл мост над железной дорогой и, минуя станцию, направился дальше в улицы, в старинные мусульманские кварталы.
Там к ветхим фасадам жались лавочки, в тёмных комнатах покачивались гамаки. Женщины сметали уличную шелуху подолами чадры, а мужчины носили длинные меловые камисы.
В этих местах на берегу океана явилось чудо. От сна смерти пробудился дервиш Хазрат Махдум Али Махими, чьи святые мощи покоятся в глубинах мечети Махим дарга[36]. Он восстал и вышел к берегу. Суфийский учёный сделал волны сладкими, как ладду. Верующие из Джайпура и Гуджарата, Уттар-Прадеш и Кашмира набирали медовую воду в пластиковые бутылки, заходили по колено в море. Людей было столько, что можно было идти по ним вдоль побережья и не упасть. Те, кто болел и пил ту воду – исцелились, а кто не болел – превратились в других людей. С той поры их перестали узнавать. Так забавлялся старый суфий – философ времени и пространства. Его мощи лежат внутри мечети, но дух блуждает здесь всюду.
К воротам зелёной дарги в белых узорах и пришел Амир. Следом Мария, у которой голова кружилась от блужданий, в рот набилась пыль, а по спине струился пот. Амир снова делал вид, что не замечает её. «Он точно сошёл с ума», – думала Мария, но в целом ей нравилась прогулка вдали от залива Малед-крик и лёгкое безумие.
Она залюбовалась восточной вязью на воротах во двор дарги, выложенный мрамором. По чистому мрамору бегали нарядные мусульманские девочки в пышных платьях и чёрных платках. У стен стояли калеки с вывихнутыми руками, похожими на ветки кустов. Над гладкими малахитовыми куполами в белой кайме колыхался такой же зелёный флаг с белыми месяцем и звездой. Марию восхищали отточенные арки, сплетение орнамента. Когда же Амир подошёл к старушонке, которая притулилась под лавкой со сладостями, совершенно нищей в розовом линялом сари, с красной капелькой бинди на лбу, Мария не на шутку испугалась за свою судьбу.
Пыль улиц осыпала старушку с ног до головы, прилипла к бинди. Её лицо застыло в покое, мысли блуждали в былых временах.
– Даади[37], бабушка, – сказал Амир со всем почтением, на которое был способен, – даади, пойдёмте домой.
Мария ударила себя руками, потянула его за рубашку. Немедленно сотни глаз уставились на них.
– Зачем ты разговариваешь с ней? Пойдём на станцию.
Он отмахнулся от неё, прогоняя в воздушную область, где она шла в молчании всю дорогу. Мария заметила, что у него нет одного из трёх колец, подаренного Мумтаз.
Не хватало кольца с таинственным, как осколок космоса, аметистом. Кольца, которое Мария всегда разглядывала, успокаивалась им. Кольца, в которое Амир так верил и которое они договорились никогда не трогать, что бы ни случилось. Длинный палец зиял полосой голой кожи.
– Амир, где твоё кольцо? – сказала Мария громко, так, что вокруг них начали останавливаться прохожие.
Он перестал с нежностью осматривать старуху, поднялся и очень спокойно сказал:
– Заканчивай так себя вести.
Он был грустным мальчиком, в котором стремительно просыпается воин Баджи-рао, готовый отдавать приказы в кровавом месиве сражения.
– Кольцо я отдал за даади, бабулю, – Амир дёрнул рукой, словно отгоняя москитов. – Я должен был выкупить её из этого унижения.
– Мой сын вернулся за мной, – сказала неожиданно безжизненная старушонка.
