Вы спрашиваете, почему она не писала домой о своём крушении? Почему не просила помощи? Да, и потому, что унижение, о котором знают другие, беспощадней в тысячи раз, но и потому, что не хотела ранить близких. Страдание было творением её рук, и она несла его в одиночестве. К мужу обратиться было нельзя, он сразу дал бы ход бумагам, навсегда лишив её детей, а в её беспомощной семье начались бы пустые метания. Нет, никто не должен был знать, никто. И потом она уже была моей частью, она стала мумбайкаром.
Вскоре парень по спецэффектам передал разработки мастерам кино и улетел с Паолой на свой континент. Всё закончилось, только песчинки пудры ещё долго плавали в воздухе лачуги вместе с пылью.
Мария стирала на камне у входа линялое сари бабушки. Нарин, завёрнутая в простынь, сидела на картонке у распахнутой двери. Голые детишки копошились в пыли, как насекомые. Залив Малед-крик в конце улочки сверкал золотом. Горячий день набирал обороты. Улицы неистово гудели, этот звук блуждал и у шиферного подножия.
На пустыре появился человек, прошёл по тропинке, проложенной в свалке, мимо отощавших псов, которые стучали хвостами по мусору.
В сиянии лучей Мария узнала осторожную походку хищника. Человек приближался, и внутри неё поднялась суета, пересекающиеся течения. Мария подумала, что выглядит жалко: она только помылась в холодной воде и обмотала волосы куском простыни в мелких незабудках. Выцветшее платье, которое когда-то облегало её фигуру, болталось свободно, как одежда на маленьких дочках рыбаков.
Азиф подошёл, с недоумением оглядел шиферные стены, приподнял бровь, заметив старушку.
– Здравствуйте, даади, – сказал он.
– Здравствуй, ракшас[39], демон, – сказала бабуля. – Ты рановато явился за мной, подожди ещё несколько дней, дай как следует наглядеться на белый свет.
Мария кивнула. Она стыдилась бреда бабули, убожества вокруг, словно была виновата в этом. Азиф присел на корточки у входа.
– Ну что, поедешь со мной жить на Джуу? – спросил он с усмешкой, и она поняла, что больше не нравится ему, как тогда во Дворце Ашриты. – Шучу. Мы все уважаем вашу с Амиром великую любовь. Я и пришёл, чтобы помочь вам.
Он посмотрел на пыльных засаленных ребятишек, на бабулю, чьё сознание поплыло за горизонт, а глаза остекленели.
– Конечно, потом и вам нужно будет помочь мне, но Амир мой друг, я готов подождать.
– Как ты можешь помочь нам? – грустно спросила Мария. Бахрома от простыни смешно торчала над её лбом. Азиф вздохнул:
– Ну, ты должна знать, как это бывает. Актёр оказывается хорош, он приглянулся на пробах, но этого мало, ведь каждый по-своему хорош. Нужно гораздо больше для такого фильма, такой эпопеи об истории маратхов. Здесь недостаточно таланта. Ты знаешь, что весь Мумбай от юнцов до седых стариков хотят сняться в этом кино, хотя бы в массовке. Все артисты в последнее время считают, что явились из той эпохи. В каждой чайной разговоры об этих пробах.
– Что мы можем сделать? У нас есть только талант Амира, – она опустила голову над стиркой по манере соседок и с силой начала шоркать хозяйственным мылом по расстеленной на камне ткани.
– Неужели ты не понимаешь, что у вас есть и ещё кое-что? – тихо спросил Азиф, поглядывая на бабулю.
– Наше богатство – это лачуга, за аренду которой мы платим старосте рыбаков коли, да чужая старуха, которую мы подобрали у мечети Махим Дарга.
– О, мой бог, ты же взрослая женщина, – зашептал Азиф. – Ты ходишь по вечерам на «Кастико», мужчины смотрят на тебя. Тебя нельзя не заметить в коричневой толпе, в нашем коричневом городе все только и пялятся на тебя. Я был на вечеринке, встретил помощника кастинг-директора, он индиец, я говорил с ним. Туда было сложно попасть, но я попал, Мария. А как иначе? Столько людей мечтает об этом фильме, новых клиентов я упустить не могу. Сгорю, но буду там, среди этих снобов. Помощник кастинг-директора, он работает с иностранцами в этом фильме. Ты знаешь, что он сказал?
– Что? – Мария напряглась. Её позвоночник, шея, руки, каждая мышца – сжались.
– Он сказал: «Знаешь, приятель, я работаю с ребятами из Америки и Европы, но я для них темнокожий парень из бедной страны. Я многого добился здесь, в Мумбае, а для них я – ветошь, человек из бывшей колонии, цветной. Никогда я не прикасался к тому, к чему они прикасаются так легко, я никогда не был с белой женщиной, никогда. Хотел бы я знать, что это за штука». Так он сказал, дорогая. Он был очень пьяный. Уж я-то знаю, как разговорить таких людей и узнать их желания. Это мой хлеб.
Марии показалось, что в улочке подули зимние ветра. Они прорвались сюда на одно безысходное мгновение из далёких снежных степей.
– Я встречусь с ним, – сказала она. – Скажи, когда и где? Только, как видишь, я уже не белая женщина.
