Как назло, никто не придёт в день, когда впервые ему не хочется говорить с Амиром, даже видеть его. Все нити: их будущая свадьба с Муктой, все истории, которые он записал, театр, в котором он играл, кропотливый труд и тысячи репетиций вели его к роли пешвы. Он растерялся от свинцового молчания Амира. Всё ещё улыбаясь, как весёлый мальчишка, сказал, чтобы что-то сказать, и тут же пожалел об этом:
– У меня есть виски и ещё «сорняк», ребята привезли из Ориссы, – он достал из раковины бутылку, опустошил сигарету и забил её сухой измельчённой травой.
Они вышли на балкон, покурили и выпили, но вместо покоя Амира охватила большая тревога, тоска от близкой беды. Виски грело горло и не утоляло жажды. Жажды дышать, жить и любить в счастливом мире. Амир стал пьяным.
– Бхай, брат, я живу со своей женщиной в трущобе, хуже нашей жизни только жизнь на тротуарах. Ты хороший сценарист, хороший актёр, но…
– Бхай, брат, я не могу, – прервал его Гоувинд. Он продолжал улыбаться огромной лягушачьей улыбкой, но под очками уже жили взрослые спокойные глаза. – Поздно уже, брат, пусть они сами разберутся.
Амир смотрел на его улыбку. На экране она будет еще огромней, еще в тысячу раз глупей. Человек с таким ртом не может быть Баджи-рао, пешва только один, один на балконе ночного Дворца, об который бьётся в припадке ночь.
– Брат, иди домой, Мария там одна, – улыбка Гоувинда сомкнулась. Лицо Амира стало ещё серей.
– Ты заплатил взятку, – сказал Амир, махнув рукой в воздух.
– Пойдём в дом, брат, – сказал Гоувинд, и они шагнули назад в липкую комнату. Как же Гоувинд желал, чтоб Амир ушёл, как же хотел вытолкнуть его в тёмный воздух и забыть о нём навсегда.
Солнечным бликом мелькнуло в памяти утро на крикетном поле. Тогда они играли в одной команде, и Гоувинд думал: «Этот мусульманин отличный парень. Старается для нас всех, не бегает – летает, зарабатывает раны[45]. Зря отец говорил держаться от них подальше». Это было давно, время смяло и выбросило прошлое в помойку.
– Брат, ведь ты тоже шёл нечестным путём, – хрипло сказал Гоувинд. – Мы на равных.
– Как ты можешь так говорить? – произнёс Амир с тоской. Ему казалось, он умирает, сосуды один за другим лопаются в голове. – Я прошёл только благодаря работе.
– Ты заигрался, говоришь неправду в глаза. Я, по крайней мере, не отправлял Мукту в кровать к помощнику кастинг-директора.
Океан подступил к Версове, перелился через заграждение и полз в улицы тёмной густой жижей. Луна тянула его за собой дьявольским магнитом. В голове Амира стало так много крови, а сосуды продолжали рваться. Тогда после игры в крикет от удара битой у него перестал видеть левый глаз, в голове бегали солнечные пятна. Теперь всё то же, только солнца нет, одна темнота.
– Что за грязные вещи ты болтаешь. Отступи! – приказал он голосом пешвы.
– Все знают, брат. Азиф свёл Марию и помощника.
Амир чувствовал, что кровь вот-вот хлынет из глаз и ушей.
– Там кроме нас было полно по-настоящему талантливых парней, бедных, как уличные псы. Не было у них такого сокровища, как твоя Мария, вот и всё, – Гоувинд говорил буднично, словно пересказывал очередной сценарий. Голос его звучал далеко, как с другого конца крикетного поля.
Руки Амира стали чужие, проволочные, он взял бутылку виски и ударил Гоувинда по голове. Вся кровь, что распирала до этого череп, текла теперь по несвежим простыням с чёрно-голубым китайским узором. Запахло больницей: раной, спиртом. Амир бросил бутылку рядом.
Ему захотелось поцеловать друга, вся злость исчезла. Амир заплакал. Он хотел поправить Гоувинда, но понял, что перепачкается кровью, что в любую минуту может прийти Азиф, да кто угодно из толпы, которая ищет его вечерами. Он закрыл за собой дверь и спустился в лабиринт проулков. Кошки с мерзким звуком грызли анчоусы у стен домов.
Мукта встала, чтоб напиться воды. На улице коротко проскулила собака. Не было слышно привычного ночного шелеста и гула. Ей показалось, что кругом в мире пусто и ночь будет длиться и длиться, её не перейти. Она легла и быстро провалилась в странный сон, в котором они с сестрой ходили по лесу у себя на севере возле Дели, а зарослям не было конца. Они смеялись, а потом нашли ржавый самолёт с мертвецом, в тело которого вросли вьюнки.
Мукта опять проснулась. Ей стало печально, что вокруг ни души, даже псы не хотят лаять. Она сказала про себя Гоувинду: «Мне некуда идти, только ты один ждёшь меня».
